— Ну а теперь главное, господа. Что скажете о Призраке? Кто-нибудь из вас его видел?

Все молчали. Молчание это было особого рода, и Мозер чувствовал его нутром: ловушка. Скажешь «не видел», а Рейнгардт, возможно, видел, и тогда ткнёт тебя носом: как же так, стрелок, он ведь был у вас перед глазами. Скажешь «видел», и Рейнгардт ткнёт носом по другому поводу: его там не было, вы приняли за Призрака собственный страх. Оба ответа вели под удар, и все трое выбрали молчание.

— Молчите. — Рейнгардт неторопливо обвёл их взглядом. — А молчать не надо, господа. Вы обязаны уметь отвечать за свои слова. Любые. Я жду ответа.

— Был там один… — решился, наконец, Мозер. — Стрелок. Но он работал без оптического прицела. Однако… я слышал, что иные русские бьют без всякой оптики на сотни метров. Вдруг это и был Призрак?

— Вот как. И как же он выглядел?

— Я не разглядел…

— Не разглядели. А то, что на винтовке нет оптического прицела, стало быть, разглядели?

— Там было темно, в глубине проёма…

— Но силуэт вы видели.

— Видел. Маленький такой, худой, как мне показалось.

— Наш Призрак не маленький и не худой.

Рейнгардт неспешно расстегнул планшет и вытащил сложенную газету, прикрыв её ладонью от мороси. Сам он укрыться от дождя не старался, не вздрагивал и не морщился, будто вовсе не чувствовал забиравшейся в самые кости стылости. В руке у него была та самая, русская «Комсомольская правда», что дал ему полковник Лангенау. Он развернул её на нужной полосе и постучал пальцем по снимку: русский снайпер с винтовкой стоял на фоне кирпичной стены и глядел куда-то мимо объектива, вдаль.

— Вот, господа, как выглядит Призрак. Лица вы не разберёте на дистанции, и не надо. А вот силуэт его вы обязаны запомнить. Только не для того, чтобы узнать его при встрече. — Рейнгардт сложил газету. — А для того, чтобы понимать: тот, кого вы успели разглядеть, Призраком не является. Настоящий Призрак не даст вам разглядеть не то что лицо. Он не даст вам разглядеть даже свой силуэт. Запомните это, господа. Плохо. Очень плохо вы сегодня отработали.

Он убрал газету и шагнул из-под навеса.

— Возвращаемся.

* * *

Обратно шли по немецким тылам, через бывшие жилые кварталы, и дождь к ночи разошёлся вовсю: холодный и косой, в нём всё гуще мелькала крупа первого снега. За ночь на лёжках они продрогли изнутри до костей, а теперь ещё и вымокли сверху, и зубы у Мозера выстукивали частую дробь.

Здесь, в тылу, среди развалин ещё ютились уцелевшие хибары, и из трубы одной из них тянуло дымом.

— Вот бы сейчас погреться… — пробормотал Мозер, ни к кому не обращаясь.