Никто в доме Потапова в тот час не заподозрил, что по ним этим утром работала целая снайперская группа.

— Ну что вы там телитесь⁈ — рявкнул от лестницы Прохоров. — Носилки, я сказал, быстро!

— Нету носилок, товарищ старший лейтенант! — развёл руками Коровин.

Самодельные носилки, две жерди с брезентом, всегда стояли при доме. Да за день до того на них унесли под берег очередного тяжелого, и назад они пока не вернулись.

— Плащ-палатку берите, — распорядился Прохоров. — Вдвоём, за углы…

— Не надо палатки. — Кузьма уже был рядом. — Так донесу.

Он присел, подвёл ручищи, одну под Танины колени, другую под лопатки, и поднял её с пола без натуги, как спящего ребёнка. Танина голова легла ему на плечо, рука свесилась, качнулась, и Ванька торопливо, неловко подхватил эту руку и уложил ей на живот.

— Семибородов, сопроводишь, — приказал Прохоров. — Поторопись… — И, когда Ванька уже подхватывал автомат, добавил тише, вслед: — Донесите, Иван.

— Есть!

Ванька закинул ППШ за спину и сунулся к Кузьме:

— Давай я хоть помогу маленечко. Придержу хоть.

— Спину лучше мне прикрывай, — буркнул Кузьма. — Без тебя справлюсь.

И они нырнули в ход сообщения, в глубокую траншею, что тянулась от дома к нашим позициям, по ней можно было попасть дальше, к береговому сортировочному госпиталю.

Кузьма шёл ровно и мощно, разворачивался, когда это было нужно, всем корпусом, оберегая свою ношу от стенок. А Ванька метался за ним, выглядывал то с одного плеча, то с другого вперёд, Тане в лицо, и, не находя в нём перемен, метался ещё пуще.

— Ну шо ты так медленно-то⁈ — не выдержал Морячок. — Давай шибче! Не можешь, что ли? Я ж говорил: давай помогу!

— Да заткнись ты, — беззлобно пробурчал Кузьма, не сбивая шага. — И так почти бегом иду. Быстрее нельзя: растрясу, нутро ей отобью. Осторожно надо, плавно, что по воде. Шибче… Совсем дурак, что ли?

Ванька осёкся и замолчал. Пошёл сзади, как велено, прикрывая, и только глядел поверх Кузьминого плеча на белое Танино лицо, на выбившуюся из-под косынки прядь, что вздрагивала в такт шагам.

Он вспомнил вдруг, как Таня третьего дня пришивала ему оторванную пуговицу и ворчала тихонько, что зашивать на живом человеке — плохая примета, и потому, мол, сними-ка ватник, Ваня, сядь и посиди минуту спокойно, ничего с твоей войной за минуту не сделается. Но Ванька лишь отмахнулся и ватник не снял… И вот он как обернулось сегодня.

— Терпи, Танюша, — зашептал он, сам не слыша себя. — Слышишь? Терпи. Тут уже недалеко, тут рукой подать. Донесём.

Кузьма покосился на него через плечо и ничего не сказал. Только пошёл, кажется, ещё ровнее прежнего.