А потом он увидел и то, чего ждал.

Русские потащили станковый пулемёт. Двое, пригибаясь, перекатывали «максим» на левый фланг, и ещё один нёс две плоские металлические коробки на гибких ручках, наверное, с запасными лентами.

«Вот оно».

Мозер поймал в прицел наводчика, повёл, выбрал упреждение и выжал спуск.

Выстрел грохнул. Но русский в самую последнюю долю секунды рванулся вперёд, налегая на станок, и пуля прошла у него за спиной. Мгновение спустя расчёт нырнул за обломки, и «максим» пропал из поля зрения вместе с ним.

«Вот чёрт. Промазал».

Где-то в стороне хлопнул винтовочный выстрел: кто-то из своих снайперов тоже вступил в дело. Бой густел, треск стоял уже сплошной, и одиночные выстрелы тонули в нём без следа. Рейнгардт всё рассчитал верно.

Мозер снова прицелился в сторону дома.

В окне второго этажа мелькнул силуэт, исчез, показался снова. Мозер довёл прицел и разглядел: на рукаве у силуэта белела повязка с красным крестом, и на боку висело что-то вроде санитарной сумки.

Санитар. В таких не стреляют. Мозер усмехнулся про себя: а, к черту! Он выжал спуск, грохнул выстрел.

Человек с повязкой дёрнулся и исчез в глубине комнаты.

«Есть!» — обрадовался Мозер. — «Попал»!

Больше в окнах никто не показывался. Проёмы разом опустели: русские поняли, что высовываться опасно. Мозер с досадой закусил губу. Ну как же так? Только началось.

А немецкая атака тем временем захлебнулась. Русские всё-таки успели переставить пулемёт на фланг, и он заработал оттуда длинными очередями. На поле рвануло ещё дважды: перебегая, пехота напоролась на новые мины. Серо-зеленые шинели залегли, попятились, потянулись назад к развалинам, и всё стихло.

«Негусто, — с досадой думал Мозер, разглядывая опустевшее поле. — Одного санитара я снял. Убил или ранил, и того не понял. А этот выскочка Кесслер наверняка успел свалить пару пулемётчиков, а то и русского командира: у него позиция для такой работы выгоднее…»

Размышляя так, он уже выискивал по проёмам следующую цель. О том, что после выстрела полагалось сменить позицию, о правиле, которое им вбивали ещё в Дёберице, Мозер в пылу боя вспомнил слишком поздно.

Первой пришла пуля.

Она щёлкнула о плиту у самой его головы, больно обдав щёку бетонной крошкой, и только потом, с отставанием в долю секунды, издали докатился сам звук.

Бах!

— О мой бог… — Мозер отпрянул и подался назад, вглубь своей норы, обдирая локти. Щека горела от крошки, сердце колотилось где-то в горле.

«Это Призрак. Это он. Он меня видел. Он меня всё это время видел!»

Мозер утянул за собой винтовку, перекатился, прополз под плитой и осторожно выглянул уже с запасной позиции, из другой щели, и сначала посмотрел через бинокль.