Я решительно взял его в перекрестие и повёл. Вот он выпрямился, оглянулся на своих, вскинул руку с пистолетом, поднимая цепь.
Я опустил перекрестие с груди на живот и выжал спуск.
Офицер сложился пополам, ткнулся в землю и забился. В короткий провал между пулемётными очередями до нас донёсся его вой. Цепь вокруг него прижалась к земле и больше не поднималась, только двое поползли к нему с разных сторон.
«Полежи, — подумал я, уходя с позиции. — Полежи, покричи. Пусть твои послушают».
И тут в смертельную симфонию боя вступили противотанковые ружья.
Глава 3
Выстрел противотанкового ружья не спутать ни с чем: гулкий, тяжкий звук, будто здоровенной кувалдой по чугуну, разнёсся, пробудив долгое эхо. Ружьё отдачей грузно толкало бронебойщика в плечо, дымящаяся гильза со звоном отлетала вбок. Пока второй номер, Сеня, вкладывал в открытый патронник новый патрон, бронебойщик Егор возвращал ствол на прежнюю точку и снова ловил в прицел борт головной машины.
Первая пуля ударила в металл под слишком острым углом и ушла рикошетом, коротко сверкнув.
— Заряжаю! — крикнул Сеня.
Вторая легла ближе к корме, чуть выше последнего катка. Танк продолжал переть на нас, и ствол его прорвался вспышкой: грянул выстрел, осколочный снаряд ударил в стену рядом с проёмом, но не пробил ее. Это расчёт и спасло, их пока что только осыпало бетонной крошкой.
Третью пулю Егор положил почти в ту же точку, не давая танку встать и прицелиться как следует. Все понимали: подойдёт он ближе — и расстреляет цех почти в упор, там уже ему и целиться не надо будет. Несколько секунд танк шёл, как шёл. Потом из кормовой его части потянуло сизым дымом.
— Есть! — закричал Сеня. — Дымит! Дядь Егор, дымит!
— Погоди радоваться. Дым еще не жирный.
А Сеня и не отвлекался, уже вкладывал следующий патрон. Головной танк тем временем обходил обгорелый остов и потому стоял к нам вполоборота, когда двигатель его начал глохнуть: машину дёрнуло, она прокатилась ещё несколько метров, выровнялась и замерла, частично загородив проход. Дым над кормой все быстрее густел, наливался чернотой, и вот в нём мелькнул первый рыжий язык.
Головной разгорался. У насыпи, между его кормой и откосом, оставался теперь один узкий просвет.
И тогда остальные танки перенесли огонь на цех.
Сейчас, когда встал первый, они тоже остановились — и начали бить по проёмам прямой наводкой. Грохот встал такой, что казалось, сидишь внутри колокола, по которому бьют молотом. Я разинул рот, чтобы не полопались перепонки, и вжался за железную станину. Сверху сыпало бетонной крошкой, кирпичом, ржавой пылью.