Далее я читать не стал, а поднял глаза на замминистра и, легонько покачивая газетой, спросил:

— И кто же до этого додумался? Вы что там, совсем с ума посходили?

— Что за претензии, Саша? В чём дело? Я думал, ты будешь рад, — опешил тот.

— Рад, — зло рассмеялся я. — Чему? Тому, что вы на весь мир объявили, что в Мытищах открывается новая школа?

— А что тут такого?

— Да ничего, кроме всего нескольких слов: «школа», «Мытищи», «Гриша Ротор». Представляете теперь, что будет, когда ученики нашей страны, которые, как я помню, очень преочень сильно так хотят учиться в магической школе, решат проверить: «А уж не эту ли самую магическую школу наша партия и правительство построили в тех самых волшебных Мытищах?»

Замминистра напряжённо выдохнул, вероятно, представляя масштаб бедствия, которое, скорее всего, уже происходит в Подмосковном городке. Я же в очередной раз отметил, что всё, как по слову одного многим известного человека: хотели как лучше, а поучилось, как всегда.

«Ну да ладно. С впечатлительными школьниками думаю, местное начальство сумеет справиться», — решил я не останавливаться на этой теме. Мне нужно было ковать железо пока горячо, и вновь вернуть дискуссию в нужное русло. А потому, я чуть кашлянул и произнёс:

— Так вы хотите, что хотите, чтобы я остался здесь и снимал фильмы?

Мячиков чуть потряс головой отгоняя мысли и кивнул:

— Саша, надо работать.

— Работать. Приносить прибыль, — горько усмехнулся я. — Отдавать своё здоровье ради блага страны.

— Э-э, ну, да, — согласился с моей пафосной речью замминистра, ещё не совсем понимая, куда я клоню.

Ну, а я, естественно, клонил, ведя свою игру. Покосившись, на удивлённого моим пафосом Кравцова, поднялся и, заложив руки за спину, пройдясь по кабинету, подошёл к окну, повернувшись к начальству профилем. Чуть поднял подбородок, посмотрел на начинающую появляться на небе Луну и трагическим голосом произнёс:

— И опять вы меня просите пойти на жертву. Вы просите, что бы я отринул всё сущее, отринул себя и трудился лишь во благо общества, — чуть помолчал, а затем, добавив трагизма в голос, закрыв глаза, негромко прошептал: — Хорошо, пусть будет по-вашему. Я готов принести себя, свой талант, свою молодость и свою судьбу в жертву ради человечества.

Сказано было превосходно! Каковы слова⁈ Каков момент⁈ Какова монументальность⁈

Осень! Обречённость! Чужбина! Я! И жертва! Да не простая жертва, а жертва ради всех без исключения людей. И ныне живущих, и живших и тех, кто будет жить после нас, и…

И всё было круто. Но только до тех пор, пока некто по фамилии Кравцов старший не стал хрюкать, придерживая рот ладонью. И тем самым, вполне естественно, сорвал весь трагизм сцены.