Небрежным движением отодвинул своей рукой его руку от моего лица и, улыбнувшись, спровоцировал:

— Ты гавкать будешь или укусишь?

Шпыня вновь побелел от злости, стиснул зубы, осмотрелся по сторонам, заметил несколько солдат, стоящих у столовой, и, вероятно, поняв, что нападать сейчас — когда на улице светло и есть свидетели — опасно, показушно засмеялся.

— Боишься? И правильно делаешь. Бойся. Сегодня вам всем конец придёт!

— Что за конец? И почему он придёт?

— А потому, что вопросы к вам имеются. На кого вы баллоны катите⁈ Мы вам объясним, как надо уважать старших. Ещё даже не духи, а так — недоразумения, а уже на «дедушек» рот открываете и зубы показываете. Вот за это и ответите. Особенно ты!

На меня его очередное запугивание никакого впечатление не произвело. Я и так знал, что, если я не решу проблему дедовщины, то дедовщина решит проблему Васина. Другого расклада не было и быть не могло. Поэтому не стал обращать внимание на его трёп, а, видя, что общаюсь я с явным дураком, постарался у того выяснить весь расклад.

— Слышь, гонец, скажи: вот ты говоришь — «мы», а кого ты имеешь в виду?

— Кого имею, того и введу! — заржал тот от гениальной шутки.

— А конкретно? Можешь сказать, или ты просто балаболишь языком, корча из себя чёткого парнягу, а сам фуфел.

— Кого ты фуфелом назвал, баклан⁈ — тут же зарычал визави.

— Раз не фуфел, тогда скажи, кто будет? У кого претензии есть?

— Все будут. Все достойные люди этой части! Все деды и дембеля. Придём и убивать вас будем.

— Ну, а поконкретней?

— Конкретность вечером увидишь, — состроил злобную гримасу дурачок.

— И всё же мне хотелось бы знать пофамильно… — попросил я.

— Мало ли что тебе хочется. Сюрприз для вас будет.

— Не люблю сюрпризы. Может, скажешь? А заодно, хотелось бы знать, во сколько времени вы прийти собираетесь. Скажи.

— Хрен тебе!

— Опять грубишь, Шпыня. Я с тобой по-нормальному, а ты дуру гонишь.

— Мне пофигу, чего ты тут по-нормальному. Тебе и твоим щенкам — конец. Я сказал!

— Вот как, ну, удачи желать не буду, — улыбнулся я.

— А она всегда со мной, — выдавил из себя натужный смех Шпыня и, ощерившись, просипел: — Зря лыбишься, Кравцов. Давеча дружок твой тоже лыбился. Лыбился, лыбился, да перестал лыбу давить. Мы ему его улыбку-то подрихтовали немного. Теперь долго ему не до улыбок будет. Всю рожу в кровь разбили.

— Разбили? Вчера? Кому? Петрову?

— Петрову, Петрову. Жирному, что пасть свою открывал и отжиматься отказывался. Мы ему мозги вправили так, что, думаю, он ещё полгода кровью харкать будет.

— Почему кровью? У него же ребро лёгкие не пробило.