Кристаллическое?
Мысль пришла откуда-то извне, словно кто-то шепнул мне на ухо. Я огляделся — никого. Только я, тишина и этот металлический исполин, застывший в вечном ожидании.
Покачал головой — слишком много загадок, слишком мало ответов. Отступил от гиганта и направился обратно к тому месту, откуда пришёл. Сейчас главное — согреться, просушить одежду и хоть как-то прийти в себя. А разбираться с трёхметровыми железными статуями можно будет потом, когда мозги перестанут плавиться от холода и информационной перегрузки.
Развести костёр оказалось той ещё задачей.
В цеху нашлось достаточно дерева — обломки старых ящиков, куски досок, даже какая-то рассохшаяся табуретка без одной ножки. Проблема была в другом: как разжечь огонь без спичек, зажигалки или хотя бы лупы?
Память Петра услужливо подсказала, что где-то в куче хлама должно быть огниво — такой себе набор из куска железа и кремня, которым люди пользовались до изобретения современных средств розжига. Я потратил добрых полчаса, роясь в завалах, пока не наткнулся на завёрнутый в промасленную тряпку комплект: изогнутый железный стержень, несколько кремнёвых камней и горстка какого-то сухого материала, похожего на вату.
Трут. Это называлось трут. Высушенный гриб или что-то в этом роде, который легко загорался от искр.
Спасибо, Пётр. Хоть что-то полезное от твоей памяти.
С огнивом я провозился ещё минут двадцать — руки не слушались, пальцы замёрзли до такой степени, что едва гнулись, а сам процесс высекания искр оказался куда сложнее, чем казалось. Удар. Ещё удар. Искры летели, но попасть в маленький комочек трута было почти невозможно.
Когда огонь наконец занялся, я чуть не заплакал от облегчения.
Сложив доски в подобие костра прямо на каменном полу, предварительно расчистив место от пыли и мусора, я осторожно перенёс тлеющий трут к щепкам, раздул пламя и уселся рядом, вытянув к огню дрожащие руки.
Тепло. Господи, как же хорошо.
Дым от костра вёл себя как живое существо — то летел прямо в лицо, заставляя кашлять и жмуриться, то уносился куда-то в сторону, то поднимался вверх, к щелям в крыше, но это было неважно. Главное — тепло, которое медленно возвращало жизнь в окоченевшее тело.
Стянул мокрую одежду: грубую холщовую рубаху, какие-то штаны из непонятной ткани, перемотанные верёвкой вместо ремня, и разложил всё это на камнях рядом с огнём. Остался в одном исподнем, которое тоже было влажным, но хотя бы не насквозь мокрым.
И вот тогда, сидя полуголым у костра в заброшенном цеху восемнадцатого века, я позволил себе наконец задуматься о том, что произошло.