Мне было восемь, когда разобрал отцовские наручные часы — «Победу», механические, с боем. Отец — простой слесарь на том же заводе, где я теперь работал инженером, пришёл домой и обнаружил на кухонном столе россыпь крохотных шестерёнок, пружинок и винтиков, а посреди всего этого хаоса — меня, сосредоточенно пытающегося понять, как эта штука работает.

До сих пор помню его лицо. Сначала — ужас, потому что часы были единственной ценной вещью в нашей небогатой семье. Потом — изумление, когда он увидел, что все детали аккуратно разложены по группам: «привод», «передача», «регулятор», «индикация», словно я уже тогда интуитивно понимал принципы классификации механизмов. И наконец какая-то странная гордость, смешанная с тревогой.

— Саша, — сказал он тогда, присев на корточки, чтобы смотреть мне в глаза. — Ты понимаешь, что ты сделал?

Я кивнул, готовый к наказанию.

— Хотел узнать, как они тикают.

Отец помолчал, потом взял одну из шестерёнок, повертел в пальцах.

— И как? Узнал?

— Почти, — признался ему. — Только не понял, откуда берётся сила, которая их двигает.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которую я потом видел только на старых фотографиях.

— Пружина, — сказал он. — Её заводят, и она, раскручиваясь, толкает всё остальное. А шестерёнки передают эту силу дальше, к стрелкам.

— А почему стрелки двигаются так медленно, если пружина раскручивается быстро?

Отец замолчал. Я видел, как он ищет слова, как пытается объяснить ребёнку то, что сам понимал лишь интуитивно.

— Передаточное число, — сказал он. — Когда маленькая шестерёнка крутит большую, скорость замедляется, но сила растёт. А когда наоборот… В общем, это как рычаг.

В тот вечер мы сидели на кухне до полуночи, и отец, который не закончил даже школу, объяснял мне основы механики так, как понимал их сам — через руки, через практику, через тот особый рабочий опыт, который не прочитаешь ни в одном учебнике. А потом мы вместе собрали часы, и они заработали.

С того дня знал, кем хочу быть.

Школа давалась легко — слишком легко, чтобы быть интересной. Я проглатывал учебники за несколько дней, а потом скучал на уроках, мечтая о мастерской отца, где можно было разбирать и собирать настоящие механизмы. Учителя не знали, что со мной делать: я мог ответить на любой вопрос по физике или математике, но при этом откровенно скучал, глядя в окно.

— Сорокин, ты снова не слушаешь! — кричала математичка.

— Простите, Мария Николаевна, — отвечал я. — Просто вы уже третий урок объясняете квадратные уравнения, а я их решал в пятом классе.

Институт был спасением. Тульский политехнический, факультет машиностроения. Там наконец-то нашёл то, чего искал всю жизнь: знания. Настоящие, глубокие, сложные знания, которые нужно было добывать как руду из шахты — с трудом, с потом, с бессонными ночами над учебниками и чертежами.