— Среди пролетариев, говорят, очень приличные мужчины встречаются.

Она громко, от души, засмеялась.

— Юморист ты, Дюша, — сказала, отвеселившись.

— А что? — не отступался я, — на заводе высококлассный рабочий не хуже профессора получает.

— Не в деньгах счастье, — поразила она меня, а потом взглянула снисходительно, — ты как ребенок. Где-то уже совсем как взрослый, даже удивляешь, а где-то… А, давай следующую.

— Нет, объясняй, — я вложил ей в ладонь золотистые колокольчики.

Она потрясла ими, звук был тусклый.

— Деньги, конечно, должны быть, — пояснила она деловито, — но этого недостаточно. Их еще надо иметь возможность потратить. Да и не все деньгами можно купить.

— Понятно, — протянул я разочарованно. Стеклянные трубочки бус тонко звенели у меня в руках. — материалистка. Держи.

Странно, но она не обиделась, не взвилась, не закричала, лишь пожала плечиками. Дальше мы работали молча, думая каждый о своем, и скоро в ящике показалось дно.

— Хватит, — сказала она, заглянув в него, — остальное будет лишним. Вот, еще вот эти три повешу, и все. А ты за вату берись.

И я стал послушно раскидывать на ветки лоскутки. Очень медитативное занятие.

— А, знаешь, мы до школы в гарнизоне жили, — неожиданно в полголоса сказала Кузя, мечтательно уставившись на елку, — я каждый Новый год верила папе, что ракеты после курантов пускают в мою честь. Махала в окно рукой и чувствовала себя принцессой. Папка у меня молодец был.

Я стоял, механически отщипывая кусочки ваты, и бездумно бросал их на хвою. Зла не хватало на прилипшую к моему лицу нейтральную полуулыбку — сначала я не сообразил ее стереть, а теперь было очевидно поздно.

Кузя опустила глаза, а потом присела на корточки и полезла пристраивать перламутрового крота к основанию нижней ветки.

— Знаешь, — так же негромко сказал я, глядя на нее сквозь ель, — чем хорош именно советский новый год?

— Ну, — остановилась она, — чем же?

— Всеобщим ощущением того, что всё лучшее ещё впереди, — сформулировал я.

Игрушка встала на место. Теперь крот, казалось, тревожно озирался, припрятавшись за ствол.

Кузя посмотрела на меня из-под елки взглядом подраненной газели и ответила в тон:

— Значит, я вот уже второй раз буду встречать не советский новый год, — вылезла, поправила слишком свесившиеся бусы и севшим голосом подвела итог, — такой вот праздник и такая вот сказка.

Я дернулся, ведомый противоречивыми порывами. Нет, умом-то я понимал, что собираюсь сделать глупость, но успокоил себя, мысленно шепнув: «Решай сердцем».

Кузя принялась отряхиваться, старательно не глядя на меня.