на глаза, скинул с плеч рюкзак и принялся в нём рыться. — Кто это? Что это? — умирая от любопытства, заплетающимся пьяным языком выговорила Вонючка и в ответ получила от Мардишера крепкую затрещину. Пита охватило нехорошее предчувствие, до того болезненное и мучительное, что ему нестерпимо хотелось вскочить и броситься прямо через кусты, по бездорожью, куда глаз глядит — лишь бы оказаться подальше от треклятого кладбища, которое, как ловушка, поймало и цепко держит его в себе. Что происходит? Зачем он здесь? Какая тяжёлая, странная, бесконечная ночь… Мужчина в кепке достал из рюкзака длинную штуковину и поднёс к губам. В смутных отблесках занимавшейся зари, в сиянии последних звёзд сверкнула медь. У Пита заныло в груди — это был… музыкальный инструмент, труба. С ума они сошли? Не надо! Тишина кладбища лопнула, как струна, взорвалась от оглушительного звука, который выдул из трубы ненормальный в кепке. Питу показалось, что у него остановилось сердце. Он рванулся, чтобы вскочить, но перепуганные Мардишер с Вонючкой повисли на нём, прижали к земле. Труба надрывалась в ночи одной-единственной, повторяющейся нотой — как будто в ней что-то безнадёжно заело. В этой разрушительной какофонии скрежетал о металл металл, разбивались груды стекла и скрипели гигантские несмазанные двери. Про такое говорят: мёртвого разбудит… Пит лежал ничком, обхватив голову. Прошла целая вечность, пока труба смолкла. В роще орали всполошившиеся птицы, между могил с хорошо различимым шуршаньем носились крысы. Рядом учащённо дышал Мардишер, сопела, как ёж, Вонючка. Пит сел, голова сама повернулась в сторону кладбища. Возмутители спокойствия неподвижно стояли на прежнем месте и чего-то ждали. Затряслась земля, с резким выхлопом взметнулась вверх могильная плита и откинулась, как крышка на петлях. Из могилы, сопровождаемый ровным гулом, всплыл и завис над землёй гроб. Из гроба, под оглушительный визг Вонючки, поднялся с ложа покойник, заторможенный, как механическая кукла, и сел как ни в чём не бывало. Будто не умер тыщу лет назад. Единственный глаз Пита едва не вылез из орбиты. И чувства и зрение его и без того обострились до предела, но он в каком-то беспамятстве, забыв, что второй глаз не видит, сорвал с головы повязку и отшвырнул — чтобы получше всё рассмотреть. «Музыканты», затеявшие этот ужас, стояли бледные до синевы, не зная, на что решиться, и только пялились на покойника. В эту минуту позади них из земли вспучился ещё один гроб, хлопнула крышка, из-под неё метнулась тень, похожая