На миг задержавшись, она провела рукой по моей щеке. Я заглянул ей в глаза, стремясь запомнить красивое лицо. А затем она выпорхнула из вагона, громко стуча каблучками, и исчезла в людской суете вокзала. Что ж, прощай. И пусть бог тебя хранит. Зла я на тебя не держу.

Вагон-ресторан пока не работал, поэтому пришлось отрезать себе широкий ломоть хлеба. Затем я резанул сальца, достал пару яблок и принялся есть, глядя в окно. Ехать нам еще дня четыре, а уже надоело. Может, с новым поездом дорога быстрее пойдет? Припасы есть, кормят неплохо, дорожный хлеб, правда, заканчивался — завернутый в тряпицу, он долго не черствел, но все же дорога давала о себе знать. Надоело все же это сидение, как и книги, и все вокруг. Особенно бесконечные остановки и ремонты дороги. Такое впечатление, что мы ее заново прокладывали. Поездная бригада не хуже ремонтной клала рельсы, стягивала шпалы, а поезд, как хромой инвалид, еле полз, особенно ночью, боясь полететь под откос. Твари зверствовали, и слава богу, что с этим хоть что-то стали делать, судя по словам Медведя.

Ладно, я просто устал. Прикрыв глаза, откинулся назад. Я все время с кем-то прощаюсь, часто даже не успев привыкнуть. Может, от этого и хандрю.

Устав скучать, вышел на перрон, увидел бронированные вагоны и оцепление солдат.

'Интересно, и на сколько там золота? — я невольно вспомнил тяжелые ящики, каждый из которых за ручки несли сразу двое. Сколько их там было? Один, два, три, четыре… — вспоминал я. — Кажется, пять. Если в каждом из них килограмм сорок, то выходит под двести килограмм. Стандартный червонец весит восемь и шесть десятых грамма. Быстрый подсчет… Ого, солидная сумма выходит: больше двухсот тысяч зараз. М-да, куш серьезный, не удивительно, что его так охраняют. В каждый из вагонов зашло по два десятка солдат. А из башенки наверху выглянуло толстое дуло пулемета, поводившее по сторонам, словно приглядываясь к обстановке. Броня на вагоне, бойницы, прорезанные по бокам, — попробуй подлезть. Разве что на мехах в атаку пойти. Но я еще не слышал, чтобы бандиты ими владели.

О, трогаемся наконец! Паровоз издал пронзительный гудок, и я прыгнул на ступеньки вагона, проводил городок прощальным взглядом и направился к себе. Ехал я опять один, хотя уже и был бы рад попутчикам.

Развернув сверток, заглянул внутрь. Увидел осетровый балык — явно заботливо оставленный Олей, знавшей про мою любовь пожрать и подкармливавшей меня всю дорогу в вагоне-ресторане. А вместе с рыбиной лежал металлический термос с пломбой на боку. Ярко-красное пятнышко хрустнуло под моим нажимом. Отвинтив крышку, я увидел запаянную стеклянную колбу, а внутри переливалась густая, светло-медового оттенка жидкость — та самая, что при мне выдавливали несколько дней назад в китайской деревушке. Только здесь раза в три побольше, чем тогда. И все же…