— Двенадцать часов девятнадцать минут. Самостоятельного ритма нет, — сказал анестезист.

Блин, я даже не спросил, как его зовут. Забронзовел Баталов, раньше всех санитаров знал поименно, не говоря уже о тех, кто повыше.

— Наверное, достаточно. Вряд ли сможем обеспечить перфузию… — начал говорить Дьяконов, и Йоханн, у которого все лицо между шапочкой и маской было мокрым, слез с подставки.

— Лицо доктору просушить, — сказал кто-то, хотя смысла в этом не было, все равно переодеваться после такого полностью придется.

Я стоял и смотрел на прикрытую пеленкой операционную рану. Всё? Да ну нафиг, не верю! Давай, Василий Александрович, живи! И я вскочил на приступочку, и продолжил массаж сердца. Сколько там прошло? Секунд десять? Ерунда, ничего это не значит.

— И над степью зловещей Ворон пусть не кружит…

Нажатие, еще нажатие.

— Мы ведь целую вечность собираемся жить…

Вот даже не знаю, откуда из меня это полезло…

— Давай, казак, не умирай!! — прикрикнул я на пациента. И чего он вдруг остановился? Кровопотеря небольшая, сердце без изъянов и патологий…

— Если снова над миром грянет гром, небо вспыхнет огнем!

Качаю и качаю! Остальные врачи уже смотрят на меня, как на идиота. А остановиться не могу.

— Вы нам только шепните, мы на помощь придем!

О! Есть ритм. Посмотрел на часы. Девять минут качал. Ничего себе, клиническая смерть.

— Казак то мощный, — я кивнул санитарке, она вытерла мне лоб марлей.

Фуух, прямо устал. А впереди еще вся операция.

— Что, господа, продолжаем? — Склифосовский подмигнул мне — Какие песни нам исполняет Евгений Александрович, а? Прямо захочешь — не умрешь.

— Ясное дело продолжаем, — буркнул я. — Разворотить всё успели, а назад собирать кто будет? Только я всё же схожу в сортир.

* * *

Закончили через восемь с половиной часов. После реанимации всё пошло по плану, будто судьба решила нас больше не испытывать. Теперь бы только перистальтика завелась, потому что динамическая кишечная непроходимость, или, как сейчас принято говорить, илеус — главный враг и больного, и хирурга. А назогастральные зонды в этом времени мне не нравятся совершенно — толстые и бестолковые, потому что резина — она и в Африке не самый подходящий для этого материал. Промывай это чудо медицинской техники хоть сто раз в день, всё равно засорится. Да и морфий, который сейчас будут щедро колоть генералу, бодрости гладкой мускулатуры не способствует. А куда деваться?

Но это впереди. Пока Бунакова, самостоятельно дышащего, с пристойным давлением сто на пятьдесят, понесли в палату. Кора вроде не пострадала, тьфу-тьфу-тьфу, зрачки одинаковые, не плавают, мозговая иннервация без перемен, а главное, отходящий от наркоза Василий Александрович просипел что-то матерное, самостоятельно, без всяких побуждений. Я ведь помню реплику Дьяконова во время реанимации. Прав Петр Иванович, тысячу раз прав — не хватает непрямого массажа сердца, чтобы обеспечить нормальную перфузию крови в мозги. Но медицина — наука, признающая чудеса, хотя их и не творящая. Вот я на такое надеюсь, что голова у нашего пациента на месте осталась.