— Три Мангуста? Куда тебе столько⁈ — недоумевал мужик, выпивая уже третью кружку чая.

Да, мы перешли с ним на ты и отбросили всякие приличия, превратившись в каких-то торгашей на базаре. Быстро, однако, вся эта шелуха с манерами слезла, ничего не скажешь.

— Чтобы были. У вас все группы реагирования на них разъезжают. Я тоже хочу.

— Ладно бы один, для работы, — помассировал он переносицу. — Но три?

— Хорошо, пусть будет один Мангуст, — кивнул я, отчего мужик выдохнул, но затем добил его: — Но тогда вместо остальных двух мне нужен один Тортик.

Владимир поперхнулся чаем, воззрился на меня, как на дьявола, и прохрипел:

— Белов, побойся бога. Какой тебе Тортик? Эти тяжеловесы только для… — запнулся он и его осенило. — Для Гримлока, да?

— И добычи, — улыбнулся ему. — Не тащить же мне всё на Гримлоке или себе.

Он пожевал губы, прожигая меня взглядом какого-то обиженного ребёнка, будто я у него последнюю конфету забираю.

— Ладно! Господи… За что мне это? Послал же император вымогателя…

— Значит, мы договорились? — хмыкнул я на его стенания.

— Договорились! Ставь подпись и вали отсюда!

Засмеявшись, я подмахнул бумагу и покинул кабинет. Хороший всё-таки мужик этот Львович. Пусть он скупой, жадный и похож на прапора Романенко, который так же от сердца отрывает каждую вещь для бойцов, но человек он что надо. Да я и сам не продешевил и выбил себе транспорт для себя родимого, и Гримлока в придачу.

— Ну что, ты закончил? — с неким недовольством спросила Снежинка, когда я вернулся к машине. — Я тут со скуки помираю. Ты обещал показать мне свой дом.

— Да, поехали. Тут мы закончили.

Я улыбнулся и, галантно открыв дверь, пригласил её в машину, где Славик доставал водителя Центра.

— После тебя.

* * *

Стоя у окна кабинета и видя, как машины за воротами территории двинулись с места, Багратион Владимир Львович хлюпнул чаем и размешал в нём варенье.

Интересный юноша ему попался. Да и разговор с ним… вышел тоже занимательным. Умён, цепок и спокоен, когда требуют обстоятельства. Несколько раз за их разговор Багратион пытался вывести его из себя и переходил границы, но Дмитрия это не то, чтобы забавляло, а даже наоборот, делало более прагматичным. Любой другой аристократ сразу же завопил бы о непотребном отношении и манерах, но мальчишка вместо этого сам пошёл в атаку и начал спорить! Он, юноша, которому девятнадцать лет и молоко на губах ещё не обсохло, начал спорить и ругаться с Князем! То, что Дмитрий не знал о его титуле, Багратион не верил. Это было бы полным бредом, а значит, дело либо в мальчишеском бесстрашии, либо в полном просчёте собеседника. И Владимир почему-то верил именно во второй вариант.