«Управлять ей на диво легко, — размышлял Александр Иванович, — но и ума в ней что-то не видно. Борис Романович сможет быстро понять, что его дочь начала встречаться с кем-то на стороне. И точно будет не рад этому. Надавить уж точно попробует, чтобы пресечь нашу связь. Но ведь и я теперь знаю его мелкие тайны. И его дочь, которой он дорожит, смогу „утопить“, если он начнет уж слишком сильно на меня давить. К тому же… а ведь совместные тайны сближают. Если… нет, когда все вскроется, то можно будет попытаться и завести какие-то общие дела с господином Михайловым. Роман через Арину этого делать не стал, но у него и препятствий в виде своего положения и статуса нет. И он молод, наверняка понял, что не сможет потягаться в искусстве интриги с Борисом Романовичем. А вот я — вполне. Да-с».

Но кроме мыслей у мужчины было и вполне объяснимое мужское желание обладать красивой девушкой, которая сидела перед ним. Той, что и сама уже чуть ли не прямым текстом зовет его в постель. И выпитый алкоголь, несмотря на всю закалку Кулакова, уже давал о себе знать, ослабляя критическое мышление. Потому вскоре последние политесы были отброшены в сторону, как и одежда, и пара все же испробовала на мягкость и «скрипучесть» местную кровать.

* * *

Петербург

В столицу мы прибыли на следующий день после отправления из Москвы. Что меня удивило, так это вид вокзала — архитектурно он практически не отличался от московского. Я когда это заметил и задал вопрос одному из своих попутчиков — случайность ли это, то узнал, что ничего подобного. Вся железная дорога от Петербурга до Москвы задумывалась как единый архитектурный ансамбль. Потому и вокзалы сделали максимально похожими. Да и назывались они одинаково — Николаевские. Как и вся железная дорога получила такое имя после смерти Николая Первого в 1855 году.

Выгрузка моего экипажа вновь стала для работников вокзала испытанием. Но все же справились, а затем Тихон стал «колдовать» над печкой, разжигая ее. Но протопить салон кареты, который целые сутки выстужался под накатывающими порывами ветра в пути, он не успел. Ждать нас никто не собирался, и пришлось ехать в холодном салоне до самого доходного дома.

Разместились мы по Адмиралтейской улице. Для Николая Карловича это было привычно, как и для остальных офицеров. Тут в целом в основном моряки обитали, вот и нам он выбил жилье поближе к себе.

— До завтра оставляю вас, а уж утром или ближе к обеду напишу — когда вас готов принять Его Императорское Высочество с выступлением, — заявил мне адмирал на прощание.