— Давай завтра, после игры с «Нью-Йорк Рейнджерс». — Глупо улыбнулся я, отметив про себя, что американские девушки гораздо практичней наших Советских. Если мужик понравился, так чего «сиськи мять»?

Внезапно из подтрибунки выскочил Томми Айвен и затараторил:

— Таф, не забудь, у нас сейчас во втором отделении запланирована драка и море красной театральной крови.

— Да помню, я помню, — отмахнулся я. — Слушай, Иваныч, появилась такая идея. — Я незаметно подмигнул Лизе Савьер. — Представь, меня любитель сбивает с ног, и вдруг выскакиваешь на лёд ты и начинаешь его колошматить ботинком в руке, при этом выкрикивая, что ты сейчас покажешь всем «кузькину мать»! Народ описается от восторга.

— Да, очень интересный сюжетный поворот. — Кивнула Лиза, еле сдерживая улыбку.

— Я с ботинком в руке? — Задумался на секунду генменеджер и тут же выдал свою «коронку». — Иди ты, Таф, к чёрту! И пусть вообще всё катится к чертям! Хватит филонить! — Закричал он, переключившись на других хоккеистов. — Живо на лёд, бездельники!

— Иваныч, сто долларов, — захохотал первым Стас Микита, и от смеха покатилась вся команда.

* * *

После заключительного второго периода зрители стоя приветствовали обе команды. Буквально всё сегодня было. И множество заброшенных шайб, только мы одни наколотили 19 штук. И драка получилась великолепной, так как для поединка был выбран начинающий актёр, который очень натурально падал, вставал, снова бросался на меня и вновь падал. А искусственной кровью как он искусно и незаметно залил и лицо, и лёд, профессионал. Но больше всего меня поразил Стас Микита, который ничего не сказав ни мне, ни Ваньке Болдыреву, за свой счёт привез на шоу три десятка детей-инвалидов в колясках. Это я узнал, когда началась автограф-сессия.

— Потом поговорим, — зло шепнул я Миките. — Это же благотворительность, дубина! Под это же дело можно организовать бесплатно отдельный сектор для инвалидов, сбор средств на коляски и врачей! Это же работа на имидж клуба.

— Да, Иваныч скряга на такое не согласится, — так же тихо ответил мне Стас, когда мы подписывали хоккейные карточки всем желающим.

— Иваныча я за ухо беру на себя. — Уверил я партнёра по тройке нападения.

Внезапно вместо карточки на стол легла свёрнутая вчетверо записка, где русскими буквами было написано: «Привет от Всеволода Михайловича Борова». Я автоматически спрятал её в хоккейные шорты и посмотрел на незнакомого рыжего мужчину, у которого на лбу читалось, что он сотрудник КГБ. Напряжённый подозрительный взгляд, нервный тик и суетность движений выдавали, что незнакомец в первый раз приехал на задание в капиталистическую страну. «Надеюсь, корочки офицера КГБ он оставил в Союзе?» — ухмыльнулся я и кивнул ему головой, дескать, топай, не привлекай внимания. Мой невинный знак задёрганный странный лазутчик в стане идеологического врага воспринял, как совет бежать и спасаться.