Она помолчала.

— Получается, я её отпугнула не холодностью. Я её отпугнула… вниманием. Слишком профессиональным вниманием. Я к ней лезла в душу по всем правилам, а ей хотелось, чтобы я просто… была мамой. Спросила, поела ли она. Пожаловалась на давление. Рассказала, что соседка купила новую шубу.

— Бытовуха, — подтвердил я. — Ерунда всякая. Из ерунды близость и складывается, между прочим. Не из глубоких разговоров. Глубокие разговоры — они выматывают. А «мам, я носок потеряла» — это и есть любовь, только в домашней одежде.

Я сам не ожидал, что так складно выйдет. Но это была чистая правда. В той жизни у меня были самые глубокие, самые качественные разговоры с самыми ненужными людьми. А по-настоящему близких — тех, кто звонит сказать про носок, — у меня не было ни одного. Кроме бабушки. Которая иногда звонила и говорила: «Максимка, ты поел?»

* * *

Аура у неё к этому моменту перестроилась полностью. Серая отполированная маска почти ушла. Ил со дна поднялся, но не задавил — он как будто проветрился или разбавился. И в нём появилась тонкая, ещё неуверенная зелёная нить. Облегчение. То самое, которое приходит, когда человек наконец нашёл, куда давит.

Но вместе с облегчением пришло и другое. Холодная досада. На саму себя.

— Это же элементарно, — сказала она, и в голосе даже зазвенела злость. На себя, не на меня. — Это лежало на поверхности. Любой первокурсник бы увидел. Если бы ко мне пришёл клиент с такой историей, я бы за одну сессию разложила. «Вы общаетесь с ребёнком из позиции эксперта, спуститесь в позицию родителя». Стандартная рекомендация. Я её сотню раз давала другим.

— А себе не дали.

— Себе не дала. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я была так занята тем, что строила сложную теорию, что не увидела простого ответа. Я искала глубинную травму там, где надо было просто позвонить и спросить, не замёрзла ли она.

— Ну так бывает, — сказал я мягко. — Чем умнее человек, тем сложнее он решает казалось бы простые проблемы. Простое кажется недостойным проблемы. Раз я всю жизнь учусь, раз у меня кандидатская, значит, и беда должна быть кандидатская, с паттернами и динамикой. А беда-то на поверхности. Торт и «привет, доча».

Она засмеялась. На этот раз по-настоящему, и серый ил внутри уже подсветился тёплым.

— Вы понимаете, что вы только что за двадцать минут сделали то, чего я полгода не могла?

— Так это потому, что я снаружи. — Я махнул рукой. — Изнутри всегда сложнее. Вы про чужие машины тоже всё видите, а под своим капотом нет. Я вот тоже хорош советы раздавать. А свою жизнь развалил так, что до сих пор по кускам собираю.