Она положила голову мне на плечо и ничего не сказала. Сталь в ауре потихоньку оттаивала.

* * *

Ройтман позвонил совсем поздно, в одиннадцатом часу. Я кивнул на экран телефона и отошёл к окну.

— Геннадий Дмитриевич. Не сплю, и вам не дам. — Щёлкнула зажигалка. — По Елене всё готово. Папка собрана, перепроверена, лежит в сейфе. Хода не делаем, ждём, когда у неё дом опустеет.

— Понял, Герман Аркадьевич. Сын Елены скоро на практику, дочь в лагерь. Как разъедутся дети — тогда и эвакуируем.

— Именно так. Раньше — ни в коем случае. Спокойной ночи.

Я убрал телефон и вернулся к дивану. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё стоял вопрос.

— Что там у тебя за Елена? — спросила она ровно, но я слышал, как под ровностью что-то шевельнулось «женское».

— Жена Дроздова.

— Это который депутат?

— Он самый.

— А зачем её эвакуировать?

— Потому что жить хочет. — Я сел рядом. — И желательно хорошо. То есть без него.

Лера смотрела на меня долго. Лимонной ряби в ауре не было — ни тени ревности, ни подозрения. Только усталое принятие человека, который уже привык, что рядом со мной всегда крутится десяток историй, и большую часть я рассказать пока не могу.

— Ты опять во что-то влез, — сказала она.

— Я не влезал. Меня попросили. Это разные вещи.

— С тобой всё — разные вещи. — Она вздохнула и снова прислонилась ко мне. — Ладно. Не спрашиваю. Только не угробься там, спаситель.

* * *

Чай мы допивали на террасе.

Вечер стоял тихий, безветренный. За забором темнели деревья, где-то далеко лаяла собака, лениво, для проформы. Мы сидели под одним пледом, держали по кружке и молчали. Хорошо молчали, без нужды чем-то эту тишину заполнять.

— О чём думаешь? — спросила Лера.

Я и сам не сразу понял, о чём. Мысль всплыла откуда-то сбоку, простая и неожиданная.

— Да вот думаю… У тебя когда последний раз отпуск был?

Она хмыкнула.

— У меня? Последние лет десять не припомню. Всё некогда. То ткани, то суды, то развод, то вот подруга…

— Вот и я о том же. — Я отхлебнул остывающий чай. — Может, пора устроить?

— Зачем? Куда?

Я смотрел в тёмный сад и катал мысль на языке. Тело Гены при слове «отпуск» отозвалось чем-то простым и тёплым — морем, которого оно, кажется, толком и не видело. Стратег внутри тут же начал прикидывать риски: слежка, Каспарян, Дроздов, незакрытые фронты. Я велел стратегу помолчать. Хоть один вечер.

— Да вот думаю, — сказал я медленно, — не сгонять ли нам куда-нибудь на юга.

Лера подняла голову. Янтарь у неё в ауре вспыхнул разом, золотой искрой, и на язык мне капнуло чистой карамелью.

— Гена. Ты сейчас серьёзно?