* * *

Мы возвращались в Штатгаль.

Наша колонна растянулась по пыльной дороге, пополнившись ещё почти сотней душ из «Шахты жадного Эрбега». Каторжане молча двигались среди телег, неспешно привыкая к своему новому статусу, к чистому небу над головой и к отсутствию кандалов.

Тролль невозмутимо шёл в середине колонны, и вокруг него образовалась почтительная пустота. Люди и орки инстинктивно жались к обочинам, оставляя ему пространство.

Хотя, к его чести, он не делал ничего угрожающего. Просто шёл, огромный и безмолвный, глядя куда-то перед собой невидящим взглядом своих небесно-голубых глаз. Вообще у троллей как правило кожа темнее, а глаза карие, но кто их там разберёт?

Этот был как ходячий кусок горы, древний и чуждый всему вокруг.

Небо было ясным, солнце пекло нещадно. Воздух был неподвижным и тяжёлым, как бывает перед грозой, но на горизонте не было ни единого облачка.

— К вечеру доберёмся до лагеря, — сказал я Фомиру, который ехал рядом на своей кобыле. — Первым делом — баня. От этого нового пополнения несёт так, будто они спали в угольном мешке на краю выгребной ямы.

Фомир поморщился, но ничего не ответил. Его больше всего беспокоил новый призывник. У меня хватало забот, хотя я на него тоже поглядывал.

Тролль не сказал ничего определённого, похожего на согласие вступить в Штатгаль, вследствие чегоРой упорно его не идентифицировал как «рекрута».

Из-за этого я понятия не имел, как его зовут.

На мой взгляд, решить эту дилемму было просто — взять и спросить.

С этой целью я дал возможности колонне продвинуться и поравнялся с ним.

Когда он шёл, то был приблизительно такого же роста, как я на коне, то есть чрезвычайно высок и силён.

—Привет ещё раз. Я не расслышал, как тебя зовут? – спросил я на гоблинском.

—Никак, человек , — его голос был похож на скрип сдвигающихся тектонических плит, низкий, рокочущий, идущий, казалось, из самых недр земли.

—Так не бывает, чтобы «никак». Поясни.

—Имя даёт семья, род. У меня моё имя забрали, теперь у тебя нет возможности называть меня по имени.

—Имя нельзя забрать , — тряхнул головой я. Говорить на гоблинском было трудно, и я не был уверен, что до конца понимаю его.

— У меня нет имени, — внезапно он ответил на всеобщем.

— Ты говоришь на всеобщем? — удивился я. — А почему не общался на нём в тюрьме?

— Не хотел. Я не люблю говорить. Моё любимое слово — тишина. И у меня нет имени. Если тебе удобно, можешь дать имя какое захочешь. В человеческой тюрьме меня называли «Большерук», либо «Зверь» и заставляли таскать крупные камни, которые нельзя было передвинуть другим способом. Странное имя, учитывая, что я не животное и у меня нормальные руки, как и всё остальное, это ваши расы — маленькие.