— В ухо дам!

— Ладно, как нас не учит великий вождь, но мы смотрим на перспективу. Здорово мы придумали?

— Да-а, ребятки, я-то дурной, думал, поправлюсь, к тому времени всё переделают, и буду неглиже на солнышке пузиком кверху валяться, облака считая, а оно вот как выходит. С такой перспективой быстрее в гроб въедешь, чем на шезлонге поваляешься.

— Не мы такие, Палыч, жизнь такая, а на солнышке мы с тобой полежим, только не в этой жизни. Ты выздоравливай скорей, нам твоей руководящей руки ой как не хватает.

— Вы с Антоном сговорились, что ли? Ему тоже руководящую руку подавай.

— Что поделать, — измученно усмехнулся Владимир, — у дураков мысли сходятся. Так ты мне про взрывчатку не ответил, есть лунка?

— Есть, — Михаил отложил в сторону нож и солдатика, — когда меня перестанет ветром сносить, наведаемся по одному адресу. Объяснять долго, проще самому показать, тебе ведь не горит?

— Понял, больше не пристаю. Сам повзрывать хочешь?

— Не без этого. Ты, дружище, к своим топал? Галка пару раз из окна выглядывала, не пробегал ли ненаглядный мимо, а ты со мной лясы точишь. Смотри, достанется на орехи.

— И правда, чего это я, пойду, пока бока не намяли.

— Иди-иди, — отмахнулся Михаил, берясь за нож, солдатик для мелкого, но быстро растущего поколения сам не вырежется.

Вирус или бацилла, или оба вместе хорошо потоптались по организму Михаила, за две недели выжав из него ведро соплей и пота. Бояров по пальцам одной руки мог пересчитать все болезни, которые оставили след в его памяти. Конечно, в список не попали детские болячки типа ветрянки, но с пятого класса Михаил болел всего четыре или пять раз, легко перенося заразу на ногах. Шестой заход оказался неудачным, зараза сбила его с ног. Непонятно, что к нему и где прицепилось, докторов чтобы поставить диагноз в ближайшем окружении не осталось, но этот неизвестный вирус одной левой на десять дней приковал взрослого мужика к кровати, придавив одышкой, слабостью с головной болью и температурой под сорок градусов. Сознания в эти дни Бояров не терял и не бредил, но существовал как в тумане. Всё время ему дико хотелось пить, так как дамы, более сведущие в болезнях, в дополнение к арбидолу, аспирину и парацетамолу приволокли антибиотики, от которых сорвало «задний клапан». Помимо того, что из-за обильного пота Михаил постоянно ощущал себя лежащим в луже, он, шатаясь от слабости и цепляясь за стены, по несколько раз в день бегал до комнаты с «белым другом». Неудивительно, что к концу второй недели, когда сошла температура и зелёная бледность лица сменилась на простую бледность, Бояров, потеряв десять килограммов веса, обретя иконописный лик, мог свободно подрабатывать натурщиком для картины какого-нибудь великомученика или узника Бухенвальда. Зато глаза у него стали в половину лица, и седина, к сожалению, одержала окончательную победу на голове.