— Тогда вскоре. Не сегодня и не завтра, но очень скоро их станет куда больше. Они начнут отжимать территорию и все равно придется пустить им кровь. Вот только их станет куда больше и они будут лучше подготовлены. На улицах уже слышны шепотки, что твои тонги должны сами выбирать свои пути. Где это видано, чтобы старуха заправляла всем. — Ответом мне вновь был добродушный смех. Ее пальцы крутящие пиалу, на мгновение замерли. Потом — снова движение. Тихое, ленивое и ее слова тихие как шелест обнажаемой стали:

— Не плохо, Фэн Лао. Лет двадцать назад я бы купилась на такую подначку. Но сейчас, — Ее губы искривились в презрительной усмешке. — Сейчас мне плевать, что говорит молодняк. Как только они начнут действовать, так мои мальчики сразу объяснят самым горячим кто правит этим местом.

— Допустим я и мои люди уберут этот мусор с улиц нашего прекрасного города, но что мне с этого будет?

— Все что найдешь у них — твое.

— Оно будет моим и так, ты не хуже меня знаешь наши законы. — Мне оставалось лишь кивнуть, признавая ее правоту. — А потом на наш хвост упадет стража, которой они дают на лапу.

— Стража не будет лезть в эти дела.

— И почему же?

— Потому что ваше привлечение согласовано наверху. — Я достал маленькую нефритовую печать, на котором был изображен белый шелковый шнур, завязанный сложным узлом больше похожим на удавку. Знак тайной канцелярии Закатной империи. Увидев его госпожа Линь замолчала. А я ждал ее реакции и вспоминал как наставник рассказывал мне об этом извращенном ритуале.

В Закатной Империи был древний обычай идущий еще с времен основания: приговоренному к смерти аристократу не присылали палача. Ему отправляли шелковый шнур.

Белоснежный, тонкий, как дыхание в зимнем саду, он покоился в лаковой шкатулке, запечатанной личной эмблемой Небесного Владыки. Не меч, не яд, не веревка палача — лишь гладкая нить изысканного молчания.

Это был дар. Последняя милость, которую император мог позволить. Право уйти без крика, без шума, без позора. Умереть достойно, как подобает сыну высокого рода — в тени своих покоев, с лицом, обращенным к алтарю предков.

И это был приказ. Безмолвный, изящный, не терпящий обсуждения. Шнур не оставлял следов. Он не тревожил придворную гармонию, не ронял капли крови на мрамор. В нем не было жестокости — лишь бесстрастие закона, отточенное, как лезвие ритуального ножа.

Это было искусство. То самое, где даже смерть подчинялась ритуалу. Душа уходила, не омраченная грязью казни, а тело — неоскверненным. Все ради одного — чтобы сохранить образ, не запятнав имени. Чтобы скандал не коснулся фамильного свитка.