Они просидели, сколько разрешила медсестра, потом их деликатно выпроводили, чтобы я не переутомлялась, так как мне всё ещё нужно поддерживать щадящий режим эмоциональной и интеллектуальной нагрузки. Уходя, мать строго наказала мне есть всё, что дают, спать побольше и не киснуть, обещала завтра принести домашнего бульончику.

Я осталась с грудой фотографий на одеяле и лёгким тёплым гулом в голове. Чужая семья, которая, судя по всему, любит эту чужую девушку до дрожи в руках, до слёз, до брошенного хозяйства и ночного автобуса. И девушка эта — я. Тесновато становилось в собственной коже, и одновременно — теплее, чем я, кажется, привыкла… Хотя как я привыкла, я пока не помнила.

Я снова и снова перебирала снимки один за другим, вглядывалась в лица. Мать на части из них была сильно моложе, без седины, но с теми же поджатыми губами и теми же добрыми испуганными глазами. Отец — крепкий, усатый, в рабочей куртке, с руками, которые явно умели чинить, копать и держать. Бабушка — она, похоже, всегда бодрячком. Брат из младенца превращался в мальчика старше, кадр за кадром, год за годом. Там было и несколько новых семейных фотографий — уже две тысячи шестого года, судя по жёлтой впечатанной дате в правом нижнем углу. Без меня… Обычная семья из посёлка под Тюменью, каких тысячи. Небогатые и простые, живущие огородом да зарплатами, пенсиями. И — любящие, вот что цепляло сильнее всего.

Что-то во мне отзывалось на эту простую любовь глухой, необъяснимой болью. Будто где-то на дне, под слоями забытого, лежало сравнение, которое я пока не могла достать целиком. Мелькало: другая мать, озлобленная, вечно недовольная, манипулятивная, скользкая, разговоры по телефону раз в полгода, кончающиеся взаимными упрёками и брошенной трубкой. Потому что с ней невозможно было поговорить ни на одну мало-мальски значимую тему по существу. Женщина, которой я всё время что-то была должна и никогда не могла угодить. Тиран — кажется такое справедливое слово применяется к подобным матерям. Вовсе не эта, простая, обычная, без загонов и требований, с бульончиком и молитвами, а другая, из… непонятно откуда… холодная, колючая, неприятная. Я не знала, как всё это объяснить… Может, это отпечался в душе сюжет какого-то романа или фильма, или… не знала я пока. Но что-то такое чувствовалось.

Я отложила снимки в сторону, а, точнее — собрала и аккуратно убрала в тумбочку. Голова гудела, но теперь не только от травмы. Есть вещи, которые болят отдельно от травмированной головы.

На следующий день днём заявилась Жанна.