Перепуганное стадо, что мечется и блеет, не понимая, куда бежать. А он, Разумовский, не блеял, а думал. Думать — вот что отличало его от этой раззолоченной массы, и потому он до сих пор был жив, богат и опасен, пока прочие только тряслись.

Он поднёс бокал к губам. Вкус хорошего вина неожиданно испортило воспоминание о вчерашнем дне.

Вчера их всех собрали в парке. На установочный сбор, как выразились люди Воронова, — казённым, солдафонским словом, от которого графа с родословной передёргивало до сих пор.

Он помнил каждую деталь того унижения.

Военный оркестр играл старый имперский марш, под который триста лет назад император-тиран, кровавая память державы, вешал непокорную знать целыми родами. Выбор музыки был не случаен. Это был недвусмысленный и наглый намёк, и вся аристократия его считала, багровея от бессильной злобы.

Повсюду в парке стояли Центурионы. Безмолвные истуканы, провожающие всех алымы смотровыми щелями. От них веяло самой смертью. Их присутствие говорило яснее слов: дёрнешься — сотрут.

А в центре парка, на возвышении, чтоб видели все, стояла самая настоящая гильотина.

Разумовский до сих пор не мог решить, чего в этом было больше — угрозы или издевательства. Скорее всего, и того, и другого. Воронов будто говорил им: вот ваше будущее, любуйтесь. И знать, обмирая, любовалась, не смея отвести глаз.

Но хуже стальных истуканов и гильотины было другое унизительное событие, бьющее по гордости.

Бесценные подношения, что клановые и чиновники несли новому верхновному лорду, охрана молча сваливала в кучу прямо на газоне, как хлам, не заслуживающий даже взгляда. Разумовский своими глазами видел, как антикварная ваза, за которую можно купить поместье, была без жалости скинута в общий ворох.

А вместо фуршета высшую знать державы кормили из полевых кухонь — армейской перловкой из алюминиевых мисок. Графа мутило от одного воспоминания — он, чьи предки пировали за одним столом с императорами, стоял в очереди за жестяной плошкой серой каши.

А рядом, в той же очереди стояли провинциальные чиновники в затёртых пиджаках. Мэри и управленцы из захудалых городишек. Главы нищих, безвестных кланов, о которых Разумовский и слыхом не слыхивал. Мужичьё и серая немытая масса, которую Воронов согнал сюда наравне с цветом нации и усадил бок о бок, будто между ними не было разницы. Будто кровь Разумовских стоила не больше, чем мозоли какого-то поселкового головы.

Их уравняли в грязи и это унижение жгло графа сильнее гильотины.

Разумовский сжал бокал так, что тонкое стекло тихо скрипнуло.

После вчерашнего парка он окончательно уверился в том, что и так подозревал. Воронов — кровавый диктатор. Солдафон, дорвавшийся до власти, тиран, который упивается унижением знати и готовит ей плаху. Он собрал их всех сюда не для управления страной, а для показательной расправы, — сначала растопчет гордость, а после возьмётся за головы.