Что достанется чужеземцам, что они выпотрошат из страны в уплату за помощь, — графа не заботило нисколько. Пусть берут что хотят. Режут Империю на куски и растаскивают. Ему-то что за печаль. Своё он выторговал, а остальное — не его забота. Страна большая, на его век хватит.

Он поднял бокал в молчаливом тосте за собственную предусмотрительность.

Оставалась малость. Убедиться, что цель того стоит. Что Воронов и вправду то чудовище, каким его рисуют, а значит, свергать его не только выгодно, но и, что называется, богоугодно. Разумовский любил, когда расчёт совпадал с высокими словами. Так спалось спокойнее.

Он ждал его появления, готовясь увидеть кровавого тирана.

И тут у входа полыхнули вспышки камер.

К подъезду, рассекая ночь, бесшумно подкатил автомобиль.

Разумовский узнал его сразу — тот самый «Аурелиус». Толпа у входа колыхнулась и подалась вперёд. Разговоры стихли. Даже оркестр на дальнем конце зала будто сбавил звук. Все головы повернулись к дверям, и в наступившей тишине граф ощутил, как по залу прокатилась волна того самого липкого ужаса, что весь вечер плескался под наигранным весельем.

Они боялись. Все они боялись человека, что сейчас выйдет из машины.

Разумовский подобрался, вцепился взглядом в двери. Вот сейчас сейчас он увидит чудовище, стёршее Халифат, тирана, что уравнял его с мужичьём. Граф ждал, что войдёт нечто, от чего стынет крови — тьма во плоти. Удушающая аура смерти, что подомнёт зал одним появлением.

Дверца открылась. Воронов вышел.

И граф…

…нахмурился.

Что-то было не то.

Ведь из машины ступил обыкновенный, спокойный, ничем не примечательный человек. Темноволосый, бледный, в строгом тёмном костюме без единого украшения. Он двигался неторопливо, оглядывая толпу со скучноватым равнодушием, будто пришёл на утомительную формальность, которую нужно перетерпеть.

Разумовский растерялся. Он готовился к монстру, а перед ним стоял… простой смертный. Уставший, слегка утомлённый происходящим, но человек.

Где чудовище? Где кровавый диктатор? Граф всматривался в лицо нового Владыки, ища в нём следы той нечеловеческой мощи, о которой шептались, — и не находил. Обычные черты. Обычный взгляд. Скука пополам с безразличием.

Это сбивало с толку и, к неудовольствию графа, где-то в глубине шевельнулась крохотная, ещё не оформленная мысль: а не наврали ли слухи? Не раздули ли из выскочки, которому повезло с силой, невесть какое пугало?

Но додумать эту мысль ему не дали.

Потому что вслед за Вороновым из машины вышли две женщины, и вот они-то приковали к себе взгляд намертво.

Одну граф знал — Лилит Мефистова. Эту хищную красавицу, что вечно вилась подле нового Владыки, в высшем свете знали все. Знали и обходили стороной, потому что от неё веяло опасностью не меньшей, чем от иных мужчин с оружием. Красивая, порочная, с повадкой кошки, играющей с добычей. Привычное зло, понятное.