За порогом клубился туман, в котором мерцали искорки, будто пыльца фей или остатки чьих‑то снов. Из глубины избы донёсся голос — негромкий, низкий, с хрипотцой, как у старой сосны, потрескавшейся от времени: — Заходи, путник. Коли взор твой видит то, что другие пропускают… Долго же ты шёл. Долго я тебя ждала в этот раз. Ярко замер. Голос звучал так, будто знал его всю жизнь. Будто ждал не день, не год — а куда дольше. Он глубоко вдохнул, выдохнул, собрал всю свою решимость и переступил порог. Дверь за спиной захлопнулась с тихим, окончательным стуком. Туман рассеялся, открыв взгляду просторную горницу. По стенам висели пучки трав, связки сушёных грибов, связки перьев и костей. В углу стоял огромный сундук, окованный железными полосами. В центре комнаты — печь, в которой горел огонь, от неё шло тепло. Над очагом висел котёл, и в нём что‑то медленно булькало, испуская пар с запахом можжевельника и чего‑то ещё, незнакомого. У стола сидела женщина. Она подняла глаза — и Ярко почувствовал, как внутри всё сжалось. Велимира. Её лицо было старым: морщины на лбу, но удивительно живые, яркие глаза; седые пряди в косе и цепкий взгляд. Она улыбнулась — чуть насмешливо, чуть устало — и сказала: — Ну, здравствуй, Ярко. Вижу, дошёл. И даже не утонул в болоте, и не пошёл за огнями. Неплохо для начала. Ярко сглотнул. — Здравствуйте, — произнёс он хрипло. — Я… я пришёл учиться. Если вы возьмёте меня. Велимира откинулась на спинку стула, скрестила руки. — Посмотрим, — сказала она. — Посмотрим, чего ты стоишь. Её взгляд будто проникал внутрь, проверял, прощупывал душу. — Ну‑ка, расскажи мне, — произнесла она низким, ровным голосом, — что ты видишь? В чём проявился твой дар? Не просто так же люди прозвали тебя проклятым. Ярко замялся, сглотнул. Он стоял посреди горницы, сжимая в руках котомку, и пытался подобрать слова. — Я… сначала тени заметил, — начал он осторожно. — В углах избы, у печи. Они шевелились, будто живые. Потом… потом я увидел девушку у ручья. Она расчёсывала волосы, а тени от них не было. Совсем. И глаза у неё… зелёные, как тина. А потом она исчезла. Он говорил, а сам всё поглядывал на Велимиру. Её лицо казалось ему странным — то старым, морщинистым, то вдруг будто разглаживалось, молодело. В какой‑то момент, когда он особенно внимательно всмотрелся в её черты, ему показалось, что перед ним сидит не старуха, а молодая девушка — с ясными глазами, гладкой кожей, лёгкой улыбкой. Ярко моргнул — видение пропало. Старуха по‑прежнему смотрела на него, чуть прищурившись,