— Тогда мы найдём другой способ, — сказал Сталин, наконец опуская трубку на стол. — Но пока… мы воюем. И если Тьма даёт нам шанс — мы его берём!

Он подошёл ко мне вплотную, и внезапно его рука легла мне на плечо — тяжёлая, как смертный приговор.

— Только запомни, товарищ Чума: или мы… или они…. Третьего не дано.

Я кивнул. В голове пронеслось: «А что, если этот выбор уже сделан за меня?»

Но вслух я произнёс сакраментальное:

— Служу Советскому Союзу!

Сталин отпустил меня и шагнул к карте на стене, где алыми флажками были отмечены линии фронтов.

— Лаврэнтий, — бросил он через плечо, — подготовь список. Нам нужны все, кто сталкивался с… необычным. Колдуны, знахари, шаманы — те, кого народ называет «видящими». Если мы вступаем в эту войну — нам понадобится каждый…

Сделаем, товарищ Сталин! — Берия коротко кивнул.

— И еще… — голос вождя прозвучал сухо. — Срочно поднять исторические архивы по всем сверхъестественным явлениям — и пересмотреть. Особенно дела о колдовских процессах со времён Петра Первого… Ивана Грозного… Нет! Все, какие найдутся!

Лаврентий Павлович кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то тревожное — будто-то бы он уже видел те документы и знал, что там такое, отчего даже у него, человека с железными нервами, пробежали бы мурашки.

— А что насчёт церкви… — начал было нарком, но Сталин резко поднял руку:

— С церковью — как решили ранее. Если даже их святые — реальность, то они нам сейчас больше нужны как союзники, чем как враги.

В этом и заключалась вся гениальная логика товарища Сталина: прагматизм, перемалывающий даже чудеса в жерновах стратегии выживания Союза Советских Социалистических Республик.

— Иди, Лаврентий Павлович, — произнёс вождь, — не буду больше задерживать — у тебя и так накопилось слишком много дел.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — Дверь кабинета с тихим скрипом закрылась за Берией, оставив нас втроем: Сталина, Фролова и меня.

— Товарищ Чума, — внезапно сказал вождь, — у меня к тэбе личный вопрос… Как ты справляешься… с этой Тьмой внутри тэбя?

Я замер — такого поворота я не ожидал.

— Я стараюсь не думать об этом, — ответил я честно. — Если сильно заморочиться, недолго и с ума сойти.

Сталин кивнул, будто мои слова лишь подтвердили его догадки. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, будто взвешивал каждое моё слово.

— Ты молод, и ты романтик. Но война не терпит романтики. Ты — оружие, товарищ Чума. Тебе поможет только жесточайший контроль!

Да, пусть с первым и вторым товарищ Сталин ошибся, считая меня совсем юным, но с жесточайшим контролем — это он попал в самое яблочко. Без него я бы уже давно захлебнулся Тьмой и с радостью перешёл на «другую сторону», как это и положено обычным ведьмакам.