Я изобразил удивление.

— Почему?

— Ну, знаешь… — она помахала в воздухе рукой, подыскивая слова. — Нечего хотеть.

Тут уже удивление изображать не пришлось.

— С одной стороны, возможностей для человека стало больше. Рутину взяли на себя машины и компьютеры, у людей появилось больше времени для каких-то других, важных дел. С другой — этими важными делами, как оказалось, никто не спешит заниматься. Да и расписано все от рождения до смерти — это угнетает.

— Хелена, не знаю, как у вас в Германии, но у нас тут так вопрос не стоит. — рассмеялся я. — А я ничем не занимаюсь, потому, что… готовлюсь к возвращению в армию. Только уже на постоянной основе.

Придумал только что, но с другой стороны — чистая же правда. Я и есть военный, большую часть своей прошлой жизни отдал защите страны от внешних и внутренних врагов. И не считаю, что зря прожил отпущенный срок, разве что со старостью вот не задалось. Не получилось тихо доживать годы, с гордостью взирая на мир вокруг и думать — это в том числе и благодаря мне возможно!

Вместо этого, я наблюдал за тем, как сорвавшиеся от вседозволенности гиены, растаскивают труп империи на куски. Как честные люди либо погибают, либо вынуждены превращаться в подонков. Как молодежь лишается мечтаний и превращается в совсем юных стариков, пределом желаний которых становится вкусно есть и сладко спать.

Я помассировал виски — внезапно накатившие воспоминания о падении Советского Союза в моем мире, о собственном бессилии, вызвали злость и головную боль.

— Так у нас тут будущий офицер? — по-своему поняла Хелена. — Ты будешь учиться или, как у вас говорят, пойдешь по контракту.

— Скорее, второе.

— Выпьем за это! — она подняла бокал. — Ты знаешь, что хочешь, и это прекрасно!

— Выпьем! — поддержал я тост. Пригубил вина, и в свою очередь задал вопрос. — А ты — знаешь? То есть, парикмахер, это призвание, как ты считаешь?

— Это… — она немного замялась. — Это не совсем мой выбор. Просто… когда ты умеешь менять цвет и длину волос от рождения — какие у тебя варианты?

— Тяжело быть сверхом?

— Дело не в этом. У нас в стране хорошо относятся к таким, как я. У немцев, знаешь, вообще есть серьезный такой комплекс относительно этого. Мы ведь все это устроили. Я имею в виду…

— Нацисты.

— Да. Никто не говорит об этом вслух, но все помнят. Мы, германцы, баловались, как дети со страшными силами. Играли в богов и случайно создали…

— Чудовищ? Ты, что — считаешь себя монстром? Серьезно?

— Как бы это сказать. Я знаю, кем был мой прадед. И это не повод гордиться.

— Немецкий солдат?

— Унтерштурмфюрер элитного батальона СС. Одного из тех, которые охраняли концентрационные лагеря.