— Да почему ж не может? — старик меланхолично затянулся и выпустил вверх длинную струйку дыма, отчего Тасю замутило. — Она когда померла ей уже хорошо за девяносто было. Хорошая была женщина. Добрая. Всю жизнь траур по погибшему жениху носила, мы ее за то и прозвали монашкой. Кто-то говорил, что она раньше при монастыре жила, но то было еще до моего рождения. А в деревне ее все любили. Умела она добрым словом утешить, поддержать. Набожная была очень, молилась много.

— А вы не подскажете, где именно она похоронена? — Петр открыл калитку, пропуская Тасю вперед.

— Бабка моя по-соседски иногда ходит, прибирает ее могилку, — благоговейно произнес старик, бросая, наконец, погашенный окурок в траву. — Езжайте на кладбище у церкви, там спросите, где склеп Баргиных. Она там, рядышком. Анастасия Сафонова.

Тася положила на холодную надгробную плиту букетик полевых цветов, которые она нарвала по дороге к кладбищу. Анастасия Сафонова, или, как она сама себя называла, Неонилла, прожила долгую жизнь, помогая нуждающимся, наставляя сбившихся с пути. И, кто знает, может, даже после смерти она задержалась здесь, дожидаясь того, кого у нее преждевременно отняли.

— Раз уж мы знаем теперь всю историю, может, стоит поднять вопрос перезахоронения Владимира Баргина вместе со своей семьей? — спросил Петр, помогая Тасе подняться. — Пускай он наконец воссоединится с родными и возлюбленной.

Лица Таси коснулся невесть откуда налетевший теплый ветерок. Она посмотрела наверх, на пробивающееся сквозь листву бледное осеннее солнце, и с улыбкой сказала:

— Мне кажется, что они уже вместе.

Кроны деревьев зашумели, словно подтверждая ее слова.