— Суворов? — усмехнулся Коган.

— Нет, это я сказал, — ответил Михаил.

Тьма над Волгой была не просто отсутствием света, а густой, почти осязаемой субстанцией. Вода, черная, как деготь, тяжело вздыхала, приподнимаясь и опускаясь у самого борта баржи посреди реки. Ее железное тело еще хранило тепло прошедшего дня, и снова опускаться в холодную воду не хотелось, как будто приходилось расставаться не с теплом палубы, а с человеческим теплом. Оперативники спускали в самую нижнюю часть палубы свои «плавсредства», старясь не шуметь, не издавать ни стука, ни скрежета. И хоть над Волгой грохотали отзвуки близкого ночного боя, все равно казалось, что любой стук сейчас донесется от баржи над ночной водой до берега. Обрывки веревок, какого-то шпагата и электрической проводки, два пустых молочных бидона и несколько коротких досок теперь стали их единственным шансом выбраться из ловушки.

Все четверо беззвучно сошли в воду и оттолкнулись от борта, чтобы течение понесло их вниз по реке.

— Отталкивайтесь тише, профессор, — прошептал Коган. — Не надо так ногами воду бить. Отталкивайтесь, как лягушка.

Они соорудили нечто вроде плота: два бидона, между ними — несколько струганых досок, найденных в трюме и связанных между собой. Хлипкая, ненадежная конструкция, качающаяся от каждого их движения. Буторин лег на доски грудью, остальные, обхватив бидоны, работали ногами и свободной рукой, задавая направление. Холодная вода коснулась раны Буторина, и его снова накрыл страшный озноб. Сосновский подтянул свое тело ближе к товарищу, взял его под локоть здоровой руки, чувствуя, как трясет раненого. «Вот кому сейчас тяжелее всех», — с болью подумал Михаил.

На миг все четверо перестали шевелиться. Небо как будто разорвалось, и со змеиным шипением ввысь взмыла осветительная ракета. Она повисла в ночном небе, ослепительно-белая, мертвенная. И все застыло в ее неестественном свете. Вода из черной стала масляно-серой, покрытой рябью. Лица плывущих — серые, мертвые. Шевелились блики на мокрых спинах и на жестяных боках бидонов. Казалось, весь мир замер, подставленный под прицел.

— Не шевелитесь! — предупредил Буторин, когда Сосновский попытался поднять его из воды еще немного на плотик.

Ракета медленно догорала, покачиваясь, отбрасывая их резкие, искаженные тени на воду. И неожиданно вокруг воцарилась странная тишина. Где-то на юге раздавались автоматные и пулеметные очереди, но как-то сразу перестала бить артиллерия, перестали греметь взрывы. И в этой звенящей тишине под аккомпанемент собственного громкого сердца они слышали каждый всплеск, каждый шорох. Потом свет погас, и тьма обрушилась снова, еще более густая и слепая. И тут же снова раздался грохот. Снова вспыхивали зарницы над городом, снова била артиллерия и резал ночной воздух светящейся строчкой пулемет.