Везение или невезение, которое так упорно отрицал геолог, но вот подвернулась в самой безвыходной ситуации подбитая немецкой авиацией баржа, полузатопленная, брошенная на песчаной косе. Она лежала на боку, словно раненый кит, ее ржавый корпус наполовину ушел в мутную волжскую воду, наполовину еще цеплялся за жизнь под палящим небом. И у них не оставалось другого выхода, как поплыть к ней из последних сил, цепляться за ее скользкие от тины борта, лезть в затопленный и занесенный песком трюм, на ее покосившуюся палубу. Казалось, самое страшное позади. Но снова всем пришлось срочно убираться в трюм. Да еще с такой скоростью, на какую способен был каждый из четверых смертельно уставших голодных людей.
Этот звук продрался через канонаду, через грохот далекого и близкого боя, он просто врезался в небо. Сначала далекий, нарастающий гул, похожий на рой разъяренных шершней. Он рос с каждой секундой, заполняя собой все пространство, вытесняя воздух. Сердца оперативников замерли, а потом забились в унисон этому леденящему душу вою. Из-за облака, точно хищная птица, пикировал «мессершмитт». Его узкий силуэт несся вниз, неся с собой смерть.
— Вниз! — громко крикнул Сосновский, уже стоя на коленях возле люка на палубе.
Он дождался, когда Буторин пролезет в люк, и провалился за ним следом, упав боком на мокрый песок. Коган был уже здесь и сидел, задрав кверху черное небритое лицо и прислушиваясь к звукам мотора. Первый заход. Оглушительный треск пулеметных очередей, которые, казалось, разрывают сам воздух. Свинцовый ливень хлестнул по барже. Пули с сухим, щелкающим звуком впивались в старые, рассохшиеся доски палубы над их головами. Щепки взлетали в воздух, словно конфетти. Сквозь щели в настиле пробивались тонкие, яркие лучи солнца, и в этих лучах тут же закручивалась взметнувшаяся древесная пыль. Доски, за которыми они прятались, были толщиной в пару пальцев, и оперативники понимали — это иллюзия защиты. Их, словно масло, прошивали пули, оставляя после себя аккуратные, светящиеся по краям дыры. И некуда было деться. Они вжимались в гнилой пол, чувствуя под собой холодную, стоячую воду. Их мир сузился до этого вонючего трюма, до треска древесины и воя мотора самолета. Казалось, сам дьявол кружит над ними, забавы ради, методично, хладнокровно расстреливая их последнее пристанище. Каждая следующая пуля могла оказаться последней, могла найти свою жертву, кого-то из людей, прячущихся сейчас в трюме баржи.
Второй заход. Истребитель, сделав вираж, вернулся. Теперь он бил по борту. Пули, со страшным скрежетом врезаясь в ржавый металл, оставляли вмятины, срывали куски краски, звонко отскакивали, рикошетя. Одна из них, пробив борт, с воем влетела в их укрытие и, ударив в противоположную стену, упала на пол, горячая и деформированная. Они лежали, не шевелясь, пригвожденные нечеловеческим напряжением. Вся воля, все тело, каждый мускул были напряжены до боли. И снова тишина, и снова удаляющийся звук авиационного мотора. Все?