Переулки между улицей Гоголя и площадью Павших Борцов. Здесь уже не идут, а пробираются, прижимаясь к стенам, вернее, к тому, что от них осталось. Каждая уцелевшая стена — это рубеж. В пробоинах, похожих на пулевые раны, видны следы ожесточенных схваток: гильзы, ржавые от крови бинты, ошметки шинелей. Они видят позиции. Это не окопы в чистом поле. Это ячейки, выкопанные прямо в подвалах, в воронках от авиабомб, за баррикадами из трамвайных вагонов и станков с завода.

Вот он, красноармеец. Не парадный, с плаката. Лицо его черно от копоти и пота, глаза ввалились от бессонницы, но в них — не животный ужас, а холодная, доходящая до отчаяния решимость. Он сидит за пулеметом «максим», установленным на кирпичах вместо станка. Его пальцы привычно лежат на спуске. Шинель прожжена, в локте рваная дыра. Рядом, в нише, образованной обвалившейся плитой, второй боец, мальчишка, лицо которого еще не знало бритвы, начищает до блеска единственный магазин к ППШ. Они не смотрят на проходящих оперативников. Их мир сузился до этого куска Родины, этой позиции, до стены напротив, за которой — враг.

Расстояние. Его ощущает каждый нерв. Вот они перебегают короткий переулок. Сверху, с чердака развалин, доносится хриплый крик: «Тише, черти!» Они замирают, прижимаясь к горячей от огня стене. С противоположной стороны, метров за пятьдесят, слышен гортанный немецкий окрик, лязг затвора. Руки сами собой сжимают автоматы. Враг здесь, за этой стеной. В том подвале. На том этаже. Он слышит твое дыхание. Ты слышишь, как скрипят его сапоги по битому кирпичу. Этот город больше не имеет глубины. Он сплющен в одну линию смертельного противостояния, где тыл — это Волга за спиной, а фронт — везде.

Они видят женщину в платке, которая ползком, под огнем, тащит котелок с баландой к такой же ячейке. Видят связиста, который, не разгибаясь, сращивает порванный провод. Видят медсестру, ее лицо белое от пыли, а на руках — засохшая бурая кровь. В ее глазах не пустота и боль, а нечеловеческое напряжение и такая же нечеловеческая решимость.

Сосновский, Коган и профессор Витольд шли по этому аду, и их охватывало странное чувство. Это не хаос. Это новый, жуткий порядок, рожденный войной. Порядок, где улицы измеряются не метрами, а ценой крови за каждый шаг; где домами служат воронки, а соседями — смерть и враг, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

…Полковник Иноземцев, решительный крупный мужчина с поседевшими усами, рассматривал чертежи и схемы, а потом поднял глаза на оперативников и с какой-то особой благодарностью на геолога.