Когда стихли последние выстрелы, а в ушах еще стоял оглушительный грохот, Шелестов бросился к Чекмареву, лежавшему без движения в сухой траве и бессильно опустив голову. Пыль и трава окрасились кровью, и сердце Максима сжалось. Эх, сержант, лихая твоя голова! Он попытался перевернуть шофера на спину и, к своей радости, услышал, как Чекмарев застонал.

— Живой, живой, — шептал Шелестов, осматривая раненого.

Кожа на лбу рассечена осколком, но рана неглубокая, просто сильно кровоточит, а вот рука выше локтя пострадала сильнее: в нее попал осколок гранаты. Сержанта просто оглушило взрывом, это контузия, решил Шелестов и подозвал одного из мотоциклистов, чтобы тот оказал помощь. Оперативники уже осматривали тела убитых диверсантов, Куликов командовал своими автоматчиками, которые отвели в сторону и усадили на землю трех оставшихся в живых диверсантов. Один ранен в ногу, но двое, кажется, были целы.

— Живы, товарищ майор? — кивнул Куликов подходившему Шелестову. — Рисковые вы ребята. Если бы мы не подоспели, я не знаю, что бы здесь было.

— А какой у нас был выход? — вскинул брови Максим. — Пропустить их к штабу армии? Сколько там охраны, если ты здесь со своими бойцами? Четыре писаря и двое ездовых-посыльных с поварами? Отправь моего водителя в санбат, и пусть они доложат в штабе о происшествии. Нужны люди для оцепления места боя, машина, чтобы вывезти тела и оружие. А мы пока с этими разберемся.

Пока Шелестов распоряжался, Буторин с Сосновским осматривали убитых диверсантов и особенно тщательно обыскивали тело «военинженера 3-го ранга». Коган подошел к пленным и остановил взгляд на парне с ободранной щекой. Диверсант не выглядел трусом или просто перепуганным, угнетенным своим положением человеком. В нем была какая-то изюминка, которая ускользала и снова привлекала внимание опытного следователя. А ведь он планы строит, а не думает о том, что мы их сейчас тут расстреляем. Хитрый паренек, и не трус. Труса бы сюда не послали. Этот из любого положения выкрутится.

— Куликов! — позвал Коган старшего лейтенанта. — Разведи пленных, чтобы не разговаривали друг с другом.

Борису сейчас важно было для плодотворного допроса, чтобы пленники не просто перестали общаться и не смогли бы сговориться. Он не хотел, чтобы двое других видели, что он допрашивает этого парня. А допрашивать нужно сейчас, пока пленные после боя не остыли, пока еще смерть смотрит им в глаза. Когда пленные попадут в контрразведку и будут сидеть по камерам, они уже поймут, свыкнутся с мыслью, что их без суда и следствия никто не расстреляет. А сейчас они пока еще после горячки боя логично соображать не могут. И натура этого прохиндея пока еще вылезет наружу сама, без особых усилий.