Сначала послышался отдаленный, нарастающий гул моторов. Из-за холмов, словно саранча, выползли серые фигуры на мотоциклах с колясками, за ними — грузовики, а за грузовиками, поднимая тучи пыли, — колонны пехоты в запыленных, выцветших мундирах. С лязгом гусениц, рвущим тишину, выползла стальная машина. За ней вторая, третья. Из башни в каждой машине по пояс торчали фигуры немецких танкистов в черных комбинезонах с наушниками, надетыми поверх черных пилоток. На пыльную площадь, где стоял памятник Ленину, один за другим въехали немецкие танки. Один из них развернулся и протаранил постамент. Памятник завалился на бок и рухнул к ногам хохочущих немецких солдат, развалившись на несколько гипсовых кусков.

— Ах, сволочи! — тихо прорычал Буторин. — Ну вы у меня еще посмеетесь!

Огромные, цвета грязной охры, заляпанные грязью, на площадь съехались бронетранспортеры, грузовики. Солдаты выпрыгивали на землю, разминались, как будто устали от долгого сидения. Разделившись на группы по несколько человек, они разбрелись по дворам, и началось ужасное… Солдаты в мышино-серых мундирах спрыгивали с брони, грубо, прикладами отпихивая калитки, вглядываясь в темные глазницы окон. Тишина, нависшая над Сергиевским, была звенящей и страшной. Из-за ставней на них смотрели расширенные от ужаса глаза стариков, женщин, детей. Но скоро эту тишину разорвали грубые крики на ломаном русском, лязг затворов, хлопки распахиваемых с силой ворот.

Грабеж начался сразу, методично и без всякой злобы, словно нечто само собой разумеющееся. Солдаты вермахта, эти недавние крестьяне и рабочие из Германии, превратились в мародеров. Они шли от двора ко двору и тащили все, что можно утащить. Вот они вломились в белую мазанку вдовы. Двое, молодой, веснушчатый, и постарше, с обветренным каменным лицом. Их взоры в сенях сразу упали на мешок с пшеницей, припрятанный на черный день.

— Нэйн! Нэм цурюк киндер! Дети! — с рыданием бросилась к ним женщина, обнимая мешок, словно живое существо.

Ее мольбы были отчаянными и бессвязными: она показывала на испуганно плачущих в углу мальчика и девочку, на их впалые щеки.

— Пожалейте сирот! Это последнее!

Старший солдат оттолкнул ее прикладом так, что она тяжело рухнула на глиняный пол. Веснушчатый на мгновение застыл, глядя на детей, но тут же, избегая их взглядов, схватил мешок и выволок его во двор. В его глазах читалось не сочувствие, а скорее досадливое раздражение.

Во дворе соседа, немощного старика, с цепи рвался огромный, лохматый пес. Верный сторож, видя чужаков, рванул с цепи с таким ревом, что перекрыл все звуки. Он ощетинился, глаза налились кровью, пена летела с оскаленной пасти. Один из немцев, недолго думая, вскинул карабин. Резкий, сухой выстрел пробил полуденную духоту. Пес взвыл, подпрыгнул и забился в пыли, заливая кровью вытоптанную землю. Дед, стоя на крыльце, беззвучно шептал проклятия, сжимая свои старческие, трясущиеся кулаки.