М-да, Саныч, до чего ты дошел, врешь и не краснеешь. Эх, тяжела и неказиста жизнь простого попаданца.

— Разрешите идти, Зоя Аркадьевна? — поинтересовался я.

Завуч еще какое-то время посверлила меня взглядом, помолчала выразительно, но все же отпустила с напутственными словами:

— Я надеюсь, вы меня поняли, Егор Александрович. Постарайтесь не уронить честь и достоинство простого советского учителя. На вас смотрят не только дети, но и родители. Общественность, в конце концов! Надеюсь, похвала уважаемой Аделаиды Артуровны не вскружила вам голову. Вы не решили что теперь вам все можно. Слова товарища Григорян ничего не значат…

Я удивлено приподнял брови, и завуч торопливо перефразировала свои слова.

— Похвала товарища Григорян означает только одно: будьте внимательны к мелочам, учитывайте политику партии и не подведите коллектив школы! Станьте достойным высокой оценки товарища Григорян. Вы — комсомолец! Ведите себя по-комсомольски.

— Обещаю постараться, Зоя Аркадьевна, — не удержался я от ответной реплики. — Я пойду? А то дел много.

— Ступайте, — царственным жестом отпустила меня товарищ Шпынько с нервной гримасой. Я с нескрываемым облегчением покинул кабинет завуча.

— Егор Александрович, приветствую, — раздался знакомый голос.

«Да что ты будешь делать! Это закончится сегодня или нет?» — выругался про себя, натянул на лицо улыбку и обернулся.

— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — вежливо поздоровался с учительницей физики и школьным парторгом. — Вы что-то хотели?

— Торопитесь? — парторг приподняла бровь.

— Есть немного, — признался я.

«Тоже лекция о недопустимом поведении читать будет, или что-то другое?» — прикидывал я.

— Позвольте полюбопытствовать куда? — принялась допытываться Дедешко.

— А вот не позволю, Валентина Ивановна, при всем к вам уважении, но есть вещи, к которым школа и коллектив не имеют никакого отношения, потому говорить о них не намерен.

— Ох, лукавите, Егор Александрович, — шутливо погрозила пальцем Валентина Ивановна. — Знаю я вашу страшную тайну.

«Черт! Откуда?» — вспыхнуло в голове, усилием воли выражение лица я-таки умудрился сохранить невозмутимым.

— Ничего-то от вас не скроешь, — вежливо улыбнулся в ответ. — Каюсь, виноват, исправлюсь. Но это не точно, — пошутил я.

— Вам уже есть в чем каяться? — уточнила парторг.

— А вы разве не о моем уроке в пятом классе? Я только что от завуча, все осознал, обещал исправиться.

— Ах, вы об этом? — тонко улыбнулась Дедешко. — Выжили?

— Выжил, — кивнул я. — Валентина Ивановна, очень тороплюсь, честное комсомольское. Если у вас что-то важное, озвучьте, пожалуйста, и я пойду.