— Чего не сдюжил-то? А? Это кто не сдюжил? — разом возмутился дядь Вася.
— Пошли уже, дюжельник, — беззлобно поддел завхоз, выталкивая товарища из палаты. — Кто тебя просил скакать вокруг меня, а? Стоял бы спокойно, Егор бы сейчас тут не лежал.
— Так я еще и виноват, да? Ну, Григорич…
Дальнейшую перепалку мы не услышали, потому как дверь за двумя безбашенным мужичками закрылась.
— Как вы с ними управляетесь, — вздохнула Мариночка.
— С трудом, — искренне ответил я.
Медсестричка нахмурилась, но, не обнаружив на моем лице следы шутки юмора, смягчилась и почти нежно велела, склоняясь надо мной:
— Ну что, штаны снимать будем, или санитаров позвать?
Не отводя взгляд от обезболивающего, нависшего буквально в паре сантиметров, я повернулся на живот и приспустил больничные штаны.
«Интересно, кто меня переодевал?» — подумал я, а затем как-то внезапно на меня навалился тягучий муторный сон.
Снилось мне бескрайнее море пшеницы, по которому плывет огромная лодка в форме лампочки Ильича. На корме стоят семиклассники и запускают самодельные салюты. На носу что-то кричит в рупор Зоя Аркадиевна, почему-то в бальном платье с выпускной лентой на груди. Митрич шпарит на гармошке, а завхоз стоит с ним рядом и печально повторяет: «Не виноватые мы, он сам пришел!».
Глава 10
— Егор Александрович, там к вам пришли, — кокетливо стреляя в меня глазками, притворно недовольным тоном объявила медсестра Зиночка.
Чем уж я приглянулся двадцатипятилетней Зиночке Сергеевой, не ведаю, общались-то всего пару раз. Разве что отсутствием кольца на правой руке и тем, что в гости ко мне приходили исключительно мужики за пятьдесят. Тем не менее, пользовался я этой симпатией без зазрения совести. Разживался пирожками и лимонадом, газетами и журналами, даже цыганил сигареты, запрещенные строгим доктором Альбертом Матвеевичем Воронковым. Тем самым, который н позволил моим старикам-разбойникам забрать меня из больницы. Продукты Зиночка приобретала за мои средства, а раковые палочки покупала на деньги сопалатников, ругалась, но тайком нам приносила.
Кстати, рука у Зиночки оказалась легкая, вопреки мнению соседа Васи, который уверял, что уколы лучше всего делает Мариночка. Ну, собственно, с такой анестезией как у Мариночки, любые медицинские действия покажутся безболезненными. Как говорится, есть на что отвлечься. Зиночка фигурой не блистала, но зато, как выяснилось, характер у нее легкий, веселый и немного гневливый. Но это если попасть под горячую руку или нарушить режим.
Степан Григорьевич и Василий Дмитриевич навещали меня каждый вечер. В больничке я торчал уже пятый день, считая дни до выписки. Но вредный лечащий врач не говорил ни «да», ни «нет», уклончиво отвечал: «Посмотрим», — в ответ на мой постоянный вопрос: «Когда меня отпустят домой?»