Ведущие из сельского Дома культуры не просто приветствовали участников шествия. Но называли по именам всех фронтовиков, и живых, и павших, коротко озвучивая их героическое прошлое.
А потом была минута молчания и небольшой салют. Нет, семиклассники здесь оказались ни при чем. Тут расстарались местные охотники, дав три залпа из своих охотничьих ружей.
Короткие речи от лица прибывших гостей, администрации, и, наконец, праздничная программа, в которой приняли участие школьники. Выставка художественных работ и поделок, концертные номера на сцене, пирамида от старшеклассников под руководством учителя физкультуры Григория Степановича Борода, вкусная солдатская каша, песни под гармошку.
А вечером Степан Григорьевич и Василий Дмитриевич в торжественном молчании зажгли на площади лампочку Ильича. Мы воссоздали «Пламя Революции» практически с нуля, только название изменили. Ребята предложили назвать внушительный светильник «Пламя Победы».
Искусственное пламя ярко сияло в майских сумерках, отражаясь на лицах селян, и маленьких, и взрослых. Каждый думал о чем-то своем, но объединяло всех одно: память о Великой Отечественной войне и людях, которые подарили нам мир.
Глава 22
— Гад! Какой же он невозможный гад! — воскликнула Баринова, отшвыривая газету.
— Что случилось, Лизонька? — поинтересовалась матушка Бариновой, Ирина Владимировна, вплывая в столовую.
— Ничего! — разъяренно фыркнула Елизавета, поднимая газету с пола.
— Осторожно! Ты же знаешь, отец не любит, когда кто-то читает прессу до него, — многозначительно предостерегла неразумную дочь Ирина Владимировна. — Что там такого опубликовали? К чему эти нервы? — присаживаясь за стол, накрытый к завтраку, поинтересовалась хозяйка дома.
— Вот! Полюбуйся! — Лиза раздраженно швырнула газету на стол. — Извини, мама, — более сдержанно произнесла Баринова младшая, заметив, как мать неодобрительно приподняла изящно выщипанную бровь.
— Елизавета Юрьевна, сколько раз я должна тебе повторять: всегда и при любых обстоятельствах ты должна держать лицо. Даже дома. Даже когда тебя никто не видит. И у стен бывают уши и глаза. Никто и никогда не должен знать, что происходит в твоей личной жизни. Это неприемлемо, — отчеканила Ирина Владимировна, намазывая на идеально подсушенный хлеб масло, затем крыжовниковый джем. — Налей мне кофе, будь добра. И, дочь, немедленно приведи себя в порядок, в конце концов. Сейчас придет отец, и он будет не доволен, если застанет тебя в растрепанных чувствах, — невозмутимо закончила Ирина Владимировна, аккуратно откусывая хрустящий тост. — Спасибо, Елизавета, — благосклонно кивнула дочери, когда дочь наполнила тонкую фарфоровую чашку кофе. — Присядь. Что тебя беспокоит? — поинтересовалась Баринова старшая, с ровной улыбкой глянув на дочь.