Она сглотнула.

— Потом то же подыхание, только медленное. Денег нет, у мамы пенсия по инвалидности, мое пособие — копейки. На институт, конечно, плюнула, на последние деньги коробку детского питания купила, от груди ее отняла, собралась, накрасилась и пошла работу искать. И поклялась тогда себе самой страшной клятвой, что я сдохну — но сделаю так, чтобы дочка нужды не знала, чтобы ее жизнь счастливее моей была.

Ну что тут скажешь — все так и случилось, все сбылось! Кто там сказал — бойтесь своих желаний, они могут сбыться? Умный человек был. А я вот дура была, и даже не догадывалась, что плата такой непомерной встанет. Мы ж люди простые, почитай что деревенские. У нас и город-то — одно название. А я ведь пятнадцать лет, без отпусков, без выходных, с утра до вечера, как лошадь запряженная… Каждый божий день! Дочку и не видела почти, сначала мама с ней сидела, царствие ей небесное, потом, когда все случилось, я уже поднялась немного, нянь нанимала. Вот и упустила кровиночку. И ладно бы дрянь выросла, которая только о себе думает — нормальная же девка получилась, и с головой, и с сердцем. А вот не слышим друг друга — и все. И не достучаться.

Мы опять немного помолчали.

— Как так получается, когда все ломается, вы не знаете? Мы ведь для них, пока они маленькие — боги, самые натуральные боги. Они же только нами живут, нами дышат. Свет в окошке мы для них, по-другому не скажешь. Я ведь помню, как она ко мне липла, когда я утром на работу убегала, я ее как пластырь от себя отдирала. И думала, дура, что всегда так будет. А потом — раз! И бог с пьедестала рухнул. И вдребезги. И не склеить уже.

— Почему все так плохо, вы не знаете? — вновь спросила она — Я ведь сюда пришла, и магазин продала, и аккаунт завела, потому что сердце изболелось уже. Не могу я без нее, зачем мне такая жизнь? Думала, поговорим, обнимемся, поплачем вместе, две родных души ведь, других не будет. А увидела ее — и как бес толкнул! Опять разоралась, и, похоже, что было еще у нас с ней целого еще — и то доломала. Почему так, вы не знаете?

Молчание становилось уже совсем неприличным.

— Я не знаю. — честно ответил я.

— А я знаю! — эхом откликнулась она. — Слишком люблю. Слишком боюсь за нее. Как увижу — так сердце сожмется. Вот и кричу — беду отгоняю.

Она встала и, не прощаясь, пошла к двери. Остановилась там же, где и дочь, также повернулась и сказала тихо:

— Вы простите меня, Дмитрий Валентинович, что свою беду на вас навалила. Не могла я больше внутри носить. Выговориться надо было. Извиняйте, если что не так.