Коммерсант кивнул:

— Спасибо, Митрич. Уяснил, выводы сделаю. Неужто ж и из моего тюти мужик проклюнутся может? И это — извини еще раз. Денег не предлагаю, деньгами за такое не платят, но если как-нибудь смогу выручить — звони, прямой контакт я тебе кинул.

— Иди уже, — махнул рукой Митрич. — Пойдем, на посошок накатим, забирай свою Аньку да вали. Увидимся еще.

Мы вернулись в общий зал, где дикие танцы уже завершились, и наступило то приятное умиротворение, когда праздник явно заканчивается, пора уже прощаться и откланиваться, но можно еще посидеть последние пять минут — «на чемоданах», как я это называл.

Митрич набулькивал по последней, а меня вдруг прибило по лирике. Со мной иногда такое случается на пьяную голову.

— А я песню спеть хочу, — вдруг заявила Семеновна вслух.

Народ оторвался от своих занятий и с интересом посмотрел на нее.

— Её сейчас если кто ещё помнит, то только старичье вроде меня. Она никогда особым хитом не была, но мне сейчас почему-то хочется ее спеть. Как ты там, Свет, говорила? Мы типа странно встретились?

И Семеновна запела, отщелкивая ритм пальцами:

Дороги наши разошлись

, и мы не встретимся случайно,

Надежды наши не сбылись и ненадёжны обещанья.

Ты понял, твёрдою рукой судьба карает безответных

И уповать на бога тщетно, богам дороже свой покой.

Я вздрогнул. Это было вечность тому назад, под эту песню мы шли служить. Я в армию уходил из мореходки, и не я один, мы все уходили служить, всем курсом. Торжественное построение уже прошло, и мы просто сидели во дворе и ждали автобусы, которые нас в армию отвезут.

День был — лучше не бывает, Владивосток просто купался в солнце. Нам всем было страшно, никто этого показывать не хотел, поэтому все бесились, орали и кривлялись. Многие, естественно, были еще изрядно кривые после всеночной пьянки. А один мой однокурсник — я его по имени, естественно, назвать мог, но близко мы никогда не знались, играл на гитаре и пел:

Ты скажешь: «Прошлого не жаль», и веришь в будущее свято,

Былая пошлая печаль отныне брошена и смята.

И к новой жизни устремясь, раздуй бушующее пламя,

Укрась бумажными цветами вокруг сверкающую грязь.

Нина пела, а я, как наяву, видел себя — восемнадцатилетнего, глупого, смешного и ушастого, как подрощенный щенок. Этот щенок бесцельно бродил между сокурсниками, но вот услышал песню и замер, как собака, сделавшая стойку, и пока не дослушал — не двинулся с места. Я вспоминал этого пацана, которому все еще только предстояло, у которого еще ничего и не началось, и сердце щемило от нежности. А песня все текла и текла и уже приближалась к финалу.