– Я себя знаю, – упрямо стою на своем. – Знаю, что никогда не оставлю в беде, никогда не предам, не причиню боли…
Леван прерывает мою речь, коснувшись губ большим пальцем. Я дергаюсь. Он наклоняется. Целует скулу, дрожащие веки, бровь. Действуя неторопливо, даже медитативно, он своими ласками размягчает одеревеневшие от напряжения мышцы.
– Хватит, – едва ворочая языком, шепчу я. И к моему удивлению, Леван послушно убирает руки, возвращаясь к своему месту. Не зная, куда себя деть, пью опять. Машинально дотрагиваюсь до местечка, где лица касались его наглые губы. Кошусь на него из-под насупленных бровей. Наверное, если бы он так уж меня хотел, мог бы действовать и понастойчивей, так? А значит, что? Значит, не так уж ему это и надо.
В носу иррационально печет. В горле булькает от обиды. Чертов живот сводит.
– Я хочу, чтобы ты сама ко мне пришла.
– Хотеть не вредно, – фыркаю я. Резко отправляю остатки вина в рот. Посидели – и хватит. – Нине пора купаться.
На какое-то время заботы о дочери отвлекают. Пока Нинка моется, перестилаю ей свежее белье. Проветриваю. И она будет лучше спать, и я… немного остыну. Когда Нина выходит, в душ иду уже я. Чем занимается Кахиани – не знаю. Надеюсь, не ожиданием моего прихода. Потому что в этом случае ждать ему придется до второго пришествия.
Глава 16
Леван
Я далеко не сразу обращаю внимание на этот звук. Мало ли их в действительно старой квартире? Но потом до меня все же доходит – кажется, кто-то плачет. Плачет так, как умеют плакать взрослые женщины, которым давно некому устраивать истерики. Чёрт.
Сначала слушаю это, стиснув зубы. А потом вдруг приходит мысль: а что если это она специально? Да-да, что если это… призыв? Что если так она расписывается в том, что ей, несмотря ни на что, хотелось бы… Хотелось… Да только гордость не дает. Выхожу в коридор, как под гипнозом. Подпираю плечом стену аккурат у ее спальни и несколько секунд просто стою, раздумывая, как быть. Можно развернуться. Можно сделать вид, что не слышал. Это было бы правильно. Безопасно. Удобно.
Но где я, а где все это дерьмо, ведь так?
Толкаю дверь – она не заперта. Конечно, не заперта. Женя вообще редко запирается от своих. А я, как ни крути, всё ещё свой. Или слишком хорошо притворяюсь.
Она лежит спиной к входу, сжавшись в калачик, и тихо плачет. Ну, что там в ее голове? Прошлое, страхи, обиды? Всё то, от чего не спасает ни новая машина, ни хорошее вино, да?
– Эй, – негромко ее окликаю, усаживаясь на край.
Женька вздрагивает. Но не оборачивается.
– Уходи, Леван.
Голос ее звучит не слишком уверенно. Кажется, это и есть та самая слабость, про которую потом люди говорят: воспользовался. Я прекрасно это понимаю. И всё равно наклоняюсь к ней.