такому нежелательному и аморальному влиянию. А главное, он хотел получить регентство! Отец примчался в Эдинбург, намереваясь ворваться с парламент, попутно забрав меня, но мать приказала своим солдатам открыть по нему огонь. Отец убрался в свою крепость Танталлон на восточном побережье и принялся собирать вокруг себя многочисленных лордов. Я не знала, на чью сторону встать. Понимала, что мать и Генрих Стюарт настраивают меня против отца, и отчасти радовалась, когда тот устроил переворот, захватил Эдинбург, созвал парламент и взял под контроль короля Якова, который, находясь под влиянием матери, считал его кем-то вроде Антихриста. Теперь, когда отец оказался у власти, мать была принуждена установить с ним хрупкое подобие согласия, хотя бы ради Якова. Однако наедине и в частном общении она продолжала изводить его, требуя развода. Вконец измученный, отец согласился, и мать отправила прошение папе развести их на том основании, что до вступления в брак с ней отец был помолвлен со своей любовницей. – Я убеждала его святейшество принять во внимание, что не знала об этом, и ни вы, ни я не должны понести какого-либо урона или претерпеть вреда, – сказала мне мать, сильно взволнованная. – Какого урона или вреда? – изумленно спросила я. Она обняла меня за плечи, что было редким для нее жестом привязанности. – Часто, когда брак аннулируют, детей объявляют бастардами; но если брак был заключен добросовестно, то потомство от такого союза может быть сочтено законным. Маргарет, я вступала в брак с чистой совестью и не подозревала ничего худого. Вы рождены законно, никогда в этом не сомневайтесь! Оставалось надеяться, что папа с этим согласится. Я знала, как позорно быть бастардом и что это слово использовали, желая нанести оскорбление. Мне было одиннадцать, когда папа одобрил прошение матери о разводе. Прислушавшись к ее настоянию, он отдельно подчеркнул, что я дитя законное и меня нельзя лишать наследства. Тем не менее я знала, что в Шотландии меня открыто называют бастардом; говорили даже, что король Яков отзывался обо мне как о своей низкой сестре, и это, как я обнаружила, к своей величайшей обиде, было правдой. Поскольку я никогда не видела этого несносного маленького гордеца, то и не могла призвать его к ответу за гнусные слова. Но я высоко держала голову. Такие вещи произносили тайком и никогда не бросали мне в лицо. Никто не осмелился бы на такое, потому что отец теперь обладал в Шотландии большой властью; он даже назначил себя лорд-канцлером. С матерью никто не считался,