Все-таки, под ошалелым взглядом продавщицы, я вытянул пятую. Позади услышал возгласы:

— Юстаф! Смотри, бля! Цветы летают!

— Чудо! — расхохотался кто-то. — Или мы просто перепили⁈

Чтобы поддержать веселье, я снова изменил форму: превратился в подобие эринии — в летающую голову с длинными, седыми космами. Натянул на морду хищный оскал, глаза сделал побольше, придав им помимо свечения безумно-забавный взгляд. В свободную руку вложил бутылку водки и разом сместился в видимый спектр. Развеселить народ у меня не получилось: все, включая цветочницу с криками ужаса бросились в рассыпную. Увы, без юмора оказался народ на Нижегородской.

«Не бойтесь меня, люди! Я добрый!», — мой ментальный посыл их не смог остановить. Ночной рынок стремительно опустел. Сбежал даже невозмутимый узбек, торговавший знаменитым на весь наш район пловом.

Зря я так. Глупая шалость в стиле госпожи Евстафьевой, хотя Талия в последнее время перестала быть такой. Я вытянул из ведра еще одну розу — шестую, красного цвета, подумав о Ленской. Свету тоже хотелось видеть, если, конечно, получится. Отношения с ней были натянуты и тихонько остывали, но все равно хотелось…

Невидимый и отягощенный цветами я устремился к особняку Ковалевских.

Летел невысоко. Редким прохожим было непривычно видеть букет роз, плывущий в звездном небе. Описав дугу над посадочной площадкой для виман, я вспомнил ту ночь, когда здесь мы приземлись с Ольгой Борисовной на вимане, взятой в прокат. Вышли из нее и долго целовались под луной, изредка отгоняя комаров, вспоминая недавние шалости и наслаждаясь близостью друг друга. Прекрасный был вечер! Для меня, в котором тогда было так много прежнего Саши Елецкого, это вечер, пожалуй, был самый лучший за все прежние годы.

Окно в покои моей невесты оказалось приоткрытым. Оставив на соседнем подоконнике розу для актрисы, я с большим трудом затянул букет в комнату. Самой Ольги в покоях не было, и что-то мне подсказало, что княгиня в ванной — слышался плеск воды за стеной. Подлетев к трельяжу, я положил розы там. Затем увидел тюбик помады рядом с косметичкой, и мне захотелось пошалить.

Кое-как своими почти бесплотными конечностями я выдавил кончик помады и нарисовал ей сердце прямо на зеркале. Ниже очень неровно, но вполне читаемо написал: «Я тебя люблю!». Еще до того, как успел изобразить восклицательный знак, дверь распахнулась, в комнату вошла Ольга Борисовна. Как всегда, очаровательная, в белом, не запахнутом до конца халате, отчего-то сосредоточенная и слегка взволнованная. Тюбик с помадой выпал из моей невидимой руки, издал громкий стук о столешницу трельяжа. Княгиня резко повернулась и увидела розы, а через миг надпись над ними на зеркале, в котором отражалась она сама.