— Допросы займут столько времени, сколько потребуется, Догги. Я знаю, тебе нелегко. Но прямо сейчас собираются члены Конгресса, слухи разносятся мгновенно, и все потребуют достоверных сведений. Виновные должны быть найдены, а нам, остальным, предстоит искупить свою вину. Мы обязаны взять ответственность на себя и понести наказание, но сначала нужно распутать этот клубок. Ты понимаешь?
Наступила ночь, и во всем Белом доме загорелся свет — словно знаменуя наступление новой эпохи.
Догги плакала. Она отвечала на вопросы, забывалась коротким сном, снова отвечала на вопросы уже других людей и опять плакала. Слезы текли нескончаемым потоком, но, видно, такова и была скорбь, когда тебе приходилось переживать ее в одиночку. Ее обнимали и утешали совершенно незнакомые люди, но какое все это имело значение? Ведь только она думала о человеке, который сейчас лежал в луже собственной крови в тюремной камере, где его вообще не должно было быть.
Ее взбалмошный, талантливый, любящий, безумный отец был мертв. Даже ее мать не станет убиваться от горя. Значит, придется ей самой.
За пределами крошечного мирка Догги вовсю шел сбор Сената. Спикер Палаты представителей заходил еще раз, чтобы задать новые вопросы — теперь уже вместе с бывшим вице-президентом Майклом К. Лернером, который скрывался в охотничьем домике под Ноксвиллом в компании двух бывших коллег по Сенату. Их расспросы касались самых разных вещей: Сандерленда, Бена Кейна и его подручных (все они были либо мертвы, либо под арестом), а также ее отношений с Уэсли.
Но главным образом их интересовал президент: его душевное состояние и то, что ей было об этом известно. По их тону она ясно понимала, что участь его предрешена: президента нельзя привлечь к ответственности за преступления, совершенные по инициативе Сандерленда, но он в любом случае виновен в тягчайшем злоупотреблении властью. Да так оно, собственно, и было. Погибли тысячи людей, были потеряны колоссальные состояния, а американские устои и сама правовая система оказались растоптаны. Глядя в глаза допрашивавшим ее политикам, Догги видела: сейчас их заботит вовсе не то, как вернуть законодательные и конституционные механизмы в прежнее русло.
Речь шла скорее о ценностях каждого отдельного гражданина. Они твердили, что хотят вернуть страну на традиционный американский путь. Вопрос лишь в том, сумеют ли они его отыскать. И уж конечно, они стремились как можно скорее заполнить вакансии на высших государственных постах — в этом Догги ни капли не сомневалась. Перед ней сидели два человека, которые уже вовсю делили власть. Неужели у них на лбу не написано крупными буквами: «президент» и «вице-президент»?