пустоту. К ночи легче не стало, воздух над степью дрожал так, будто земля под ними дышала тяжело и с присвистом. Каждый вдох казался глотком раскалённого песка, который скрёб горло изнутри. Элайна облизнула пересохшие губы. Вкус пыли и железа. Треснувшая кожа губ болезненно стянулась. Фляга на поясе была лёгкой. Слишком лёгкой. Она потрясла её у уха — внутри плеснулось всего несколько капель. Звук был насмешливым. Этого не хватит даже чтобы смочить пересохшее горло, не то что напоить лошадь. Ветка шла тяжело, опустив голову. Уши лошади вяло поводились из стороны в сторону, но без прежней энергии. Шерсть на боках слиплась от пота и пыли. На пустынных землях вода была ценнее золота. Золотом нельзя было умыться. Золотом нельзя было напоить коня. Золото не спасало от безумия, которое приходило вместе с обезвоживанием, когда миражи начинали шептать. — Если мы не найдём воду в ближайший час, — прошипел Зик с её плеча, — я официально объявляю забастовку. Перестаю комментировать твои ошибки и впадаю в анабиоз. Экономия ресурсов. Выживание вида превыше всего. Ящерица лениво переставила лапы, устраиваясь поудобнее на кожаной накладке плаща. Его чешуя, обычно изумрудно-яркая, сейчас казалась чуть тусклее, будто тоже потеряла влагу и поблекла под безжалостным солнцем. Синий язык высовывался чаще, чем обычно, ловя редкие молекулы влажности. — Анабиоз не спасёт от солнца, — ответила Элайна. Голос звучал хрипло, словно горло натёрли наждаком. — Ты просто высохнешь вместе со мной. И станешь отличным экспонатом для музея «Последняя ошибка ведьмы». Подпись: «Пытался сэкономить слюну в пустыне». — Зато красиво. Как памятник нерадивой хозяйке и её голодной ящерице. Путешественники будут проходить мимо и говорить: «Смотрите, это те самые, кто пожадничал денег на вторую флягу. Не повторяйте их судьбу. Берите две». Элайна усмехнулась, но улыбка вышла сухой, треснувшей. Она поправила повод. Ветка шагала тяжело, опустив голову. Лошадь тоже чувствовала жажду. — Луч показывает туда, — Элайна кивнула вперёд, щурясь от солнца. Рука в бинтах автоматически коснулась груди, где под камзолом пульсировал осколок. Серебристая нить, исходящая из-под ткани, вытянулась прямо. Она дрожала, будто чувствуя что-то большое. Впереди, за грядой песчаных дюн, виднелась зелень. Не серая, выжженная трава степи, а сочная, тёмная листва. Пальмы? Нет, слишком низкие. Кустарники, разросшиеся вокруг источника. — Оазис, — констатировал Зик, приподнимаясь на лапах, чтобы лучше видеть. Он цеплялся когтями за ткань