не выплачивал такой огромной суммы, и все же люди в те дни требовали ее, особенно во Франции. Для французов репарации стали идеей фикс, местью по принципу «око за око». Их цель – не только возмещение ущерба, но и наказание. В войне погибло около 1,4 миллиона французских граждан, еще 4,3 миллиона были ранены. В качестве наказания Франция предлагает Германии заплатить 80 миллиардов долларов. Германия выдвигает встречное предложение – 12,5 миллиарда. Компромиссная цифра чуть более 30 миллиардов закреплена в Лондонском соглашении 1921 года, но это решение обречено на провал: сумма намного меньше желаемой Францией и намного больше той, что может заплатить Германия. Тем не менее Веймарская республика вынуждена принять сделку и платить всем, чем может. Наличными. Углем. Кораблями. Акциями. Выпуском облигаций. Печатанием денег. К 1923 году немецкая промышленность лежит в руинах. Страна сталкивается с немыслимой инфляцией и катастрофической девальвацией валюты. В 1922 году обменный курс падает с довоенного уровня 4,2 марки за 1 доллар США до 162 к 1. В январе 1923 года марка падает до 7 000 к 1. К июлю она обесценивается до 160 000 к 1. К октябрю – до 2,42 миллиона. А к декабрю 1923 года один доллар стоит 4,2 триллиона марок. Сокрушительное бремя высокой инфляции больно бьет по людям. Аренду иногда оплачивают сливочным маслом. В начале 1923 года за мешок картошки отдавали корзину денег, а пару месяцев спустя – уже несколько тачек купюр. Деньги обесцениваются так стремительно, что полученный чек превращается в пустую бумажку, пока его несли в банк. Некоторым математикам приходится наниматься землекопами, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Глава 14. Никто не любит революцию: 1924–1928

Глава 14. Никто не любит революцию: 1924–1928 Нельзя в одиночку спешить в никуда, в ничто. Фредерик Мэннинг Негативная реакция на интуиционизм, начавшая формироваться в 1920-х, отчасти была обусловлена политической борьбой и экономическим упадком. Люди начинали отворачиваться от интуиционизма не просто потому, что Брауэр плохо писал, или потому, что его заклятый враг Гильберт был популярен и открыто выступает против него. Все было куда экзистенциальнее. Некоторые начали видеть в интуиционизме угрозу, поскольку Вейль и Брауэр изначально позиционировали его как революцию, играя на популярности событий в России. «Das ist die Revolution», – писал Вейль в своей знаменитой статье о кризисе оснований. Но даже когда одни с тоской смотрели на восток, на революционный триумф, многие европейцы боялись его больше всего на свете. Если в послевоенные дни начала 1920-х политическая революция казалась интригующей, допустимой или даже «спелой и сочной», то к середине десятилетия – уже нет. Русская революция бросала на Германию мрачную тень, и многие опасались, что их страна сляжет в той же горячке, что и Россия. Лондон бурлил от того же напряжения, пусть и косвенно: средний британец вряд ли боялся, что коммунистические агитаторы захватят Пикадилли, но многие всерьез опасались падения немецкого правительства. Что тогда будет с торговлей? Для Лондона это был вполне конкретный страх: интересы Веймарской республики во многом совпадали с интересами Британии. Даже такой сочувствующий социалистам человек, как Бертран Рассел, быстро осознал опасность стихийной революции, посетив Россию весной 1920 года. Отправляясь туда, он думал найти нечто иное – нечто хорошее. «Я воображал, что мне предстоит увидеть интересный эксперимент в области создания новой формы представительного правления», – писал он вскоре. Вместо этого увиденное шокировало его. Он встретил Льва Троцкого в Московской опере, пирующего на широкую ногу в бархатной ложе, некогда принадлежавшей царю. У него было часовое интервью с Владимиром Лениным. Странное и причудливое. И он стал свидетелем повсеместных страданий в деревне. «Большевизм внутренне аристократичен, а внешне воинственен», – написал Рассел. Он отправился в Россию верующим, а вернулся сомневающимся. Смена взглядов на революционную политику оказывается губительной для восприятия математики Брауэра. Слова Вейля о революции казались такими привлекательными сразу после войны, но к середине 1920-х они начинают звучать зловеще и угрожающе. И как только эта ассоциация