Глава 3. Бесконечность не приходит одна: 1883–1899 Все доказуемое не должно быть принимаемо в науке на веру без доказательства. Рихард Дедекинд Люди с готовностью отвергают теорию множеств. Многих сбивают с толку, а то и возмущают методы Кантора. Другие оспаривают его результаты. А кому-то просто нравится пускать яд. Или же они испытывают отвращение к его теориям – и среди них не последнее место занимает великий французский математик Анри Пуанкаре, называющий теорию множеств «болезнью», от которой, как он надеется, математика со временем излечится. Другой знаменитый французский математик, Шарль Эрмит, выступает даже против перевода работ Кантора на французский. Лучше пусть они остаются неизвестными на каком-то путаном иностранном языке, чем отравляют взор любого уважаемого французского ученого. Вместо канторовского принятия через «прыжок веры» («вижу, но не верю») Эрмит проповедует путь полного сопротивления. Я бы охарактеризовал его, переиграв известную фразу Кантора: Je ne vois pas, et je ne le crois pas («Я не вижу этого и не верю этому»). Вероятно, здесь играет роль и геополитическое напряжение. В конце XIX века даже в такой далекой от токсичной политики области, как математика, французы есть французы, а немцы есть немцы, и они редко поют хором. Подлинный научный интернационализм зародился лишь в конце столетия, и даже тогда глубокое недоверие по обе стороны неудобной франко-германской границы сохранялось и в XX веке – особенно после Первой мировой. По иронии судьбы больше всего неприятностей Кантору доставляют не французы, а его соотечественник – немецкий математик Леопольд Кронекер, которого Кантор знал со студенческих лет в Берлине. Параллели между ними поразительны. Оба учились в Берлине (Кронекер – на поколение раньше). Оба получили докторскую степень в 22 года. Оба женились ближе к 30. У обоих было по шестеро детей, и оба умудрялись двигать науку, будучи многодетными отцами. Наконец, в 1880-х оба они были суровыми, твердокаменными немецкими профессорами. Этих сходств могло бы хватить для того, чтобы Кронекер стал для Кантора своего рода фигурой отца, но их взгляды на науку были слишком полярны. Они никогда не могли бы стать коллегами, не говоря уж об отношениях «отец – сын». Кронекер мог бы стать фигурой отца лишь в наихудшем возможном смысле: если убрать любой налет семейной любви и думать исключительно о злом отце в его самой суровой ипостаси «тигра», практикующего жесткое воспитание. Несбывшиеся надежды. Тихое разочарование. Гневное неприятие.