Плюс у молодежи хватило хладнокровия — или отбитости! — чтобы продолжать съемку, невзирая на угрозу быть съеденными гигантской пиявкой. А потом еще быстро и качественно все смонтировать, наложив со вкусом подобранную музыку.

Что ж, их ставка оправдалась: ролик принес юным дарованиям миллионные просмотры и огромную известность. Вроде бы они уже с какими-то медийными агентствами контракты заключили.

Меня же с общественной реакции попросту корежило. Ну епрст, ведь бездарно слитый бой — а им восхищаются! Понимаю, что речь идет об общественном табу: критиковать детей-волшебников здесь не принято. Официально — потому что они ведь Жертвуют Собой на Общее Благо. А по правде — из-за того, о чем я папашке сказал. В Ордене законы детей реально защищают.

Но тут-то ситуация другая! Критика боевой тактики — это не констатация причинения прямого или косвенного вреда обычным людям! А у меня такое ощущение, что их ошибки не просто замалчиваются — их реально не замечают! Причем не замечают достаточно умные люди, пусть и не военные (у меня тоже боевого опыта, кроме как в компьютерных играх, нет). Ведь этот «танцевальный ансамбль» так налажал, что и слепой дебил поймет. Да, они мелкие — так тем более нужно их обучать, помочь им начать сражаться эффективнее!

— Да как ты вообще смел их критиковать⁈ — эхом отозвался отец моим мыслям.

— Если я вижу лажу, я говорю, — холодно сказал я. — Напомню, что они одного червяка вообще упустили — его наша ПВО сняла.

— Да ты!.. Да это предназначение Ордена — помогать детям-волшебника! Мы! Им! Должны! Помогать! А не насмехаться над ними! Ты вообще — моральный урод! Такой отбитый, испорченный бандит, как ты, вообще ребенка-волшебника не поймет! Ими становятся только чистые души!

Ага, да, «чистые сердцем и сильные волей», это общеизвестная формула. Про высокий интеллект, как я уже говорил, в ней ничего нет. Но отцу я этого не сказал. Просто ждал, стараясь не дать пружине внутри себя развернуться.

— Короче, я решил, — отец сделал вид, что успокоился: точнее, просто устал орать и перевел дух. — Ты испорченный вкрай, мешаешь, ничего по дому не помогаешь, не учишься, я ничего с этим сделать не могу! — полное вранье: я и готовлю, и посуду мою. А вот в кабинете отца убирать отказался, да. Пусть сам свои банки из-под пива выносит. — Отправляешься в школу-интернат, с сегодняшнего дня! Будешь там с детьми преступников и психическими тусоваться, раз слов не понимаешь! Собирайся!

Отец зашагал к моему шкафу, рванул на себя дверцы и начал с сопением выкидывать оттуда вещи.