От последней мысли мне стало неуютно.

Никогда — это ведь даже не вечность. Никогда — это уже насовсем, потому что Нардиса мне никто не заменит. И на его место никто не придет.

Когда до меня дошла эта нехитрая истина, мое сожаление выросло на порядок и стало настолько острым, почти болезненным, что его захотелось высказать, выплеснуть, избавиться от него, как от вещи, которая когда-то была дорога, но теперь стала ненужной.

Пожалуй, раньше я бы так и сделал. Выбросил, выкинул, забыл. Но сейчас, глядя на мертвого парня, я также неожиданно понял, что все-таки хочу о нем помнить. Его голос, его поступки, слова. Его ворчание по утрам и даже ругательства, когда что-то выходило не так, как ему хотелось. Да и вообще… мне вдруг подумалось, что это важно — помнить о ком-то или о чем-то. Ведь воспоминания — как маленькая жизнь, собранная в одном-единственном осколке. И пока такие осколки кто-то хранит, люди, что были нам дороги, по-прежнему существуют.

Горькое, тягостное, мерзкое чувство потери стало, пожалуй, одним из самых ярких и самых неприятных приобретений в моей коллекции человеческих эмоций. Но одновременно с ним пришло и другое чувство, гораздо более сильное, которое, изучив со всех сторон и признав полезным, я решил продемонстрировать своим крылатым теперь уже врагам.

***

Их логово я нашел той же ночью, пока Мор принимал новые воспоминания и был настолько занят, что даже не понял, когда я ушел.

Как оказалось, с направлением я почти угадал, как, кстати, и с расстоянием, поэтому уже довольно скоро стоял на вершине одной из скал и бесстрастно смотрел, как далеко внизу, в крохотной, затерянной среди гор и укрытой снегами долине мирно идет дым из печных труб, среди приземистых каменных домиков, несмотря на поздний час, деловито снуют на удивление легко одетые люди. На небольшом пятачке между тесно стоящими зданиями один за другим приземляются беспечные грифоны, а к ним выходят… порой даже выбегают женщины и дети, с радостным гомоном забирая из клювов добычу.

На армейский лагерь или какое-то военизированное образование долина вовсе не походила. Обычные жители… какой-то устойчивый к холодам, явно самобытный и вполне самодостаточный народ, которому на протяжении многих лет удавалось хранить свое существование в тайне.

Что самое забавное, никто из них даже не взглянул на небо, будучи в полной уверенности, что высокие, ограждающие деревню и от ветров, и от врагов скалы являются надежной защитой. Даже свирепые летуны, бросающиеся на отблеск любого портала, возле родных домов вели себя до крайности легкомысленно.