В этот момент из конца аллеи донесся властный, пронзительный окрик, который заставил всю стаю замереть в унисон.

— Оставьте её! — голос Алисы ударил по ушам, как хлыст.

Дети, еще секунду назад вгрызавшиеся в кожу Марины, мгновенно отпрянули. Они не просто отпустили её; они отпрыгнули назад с почти животным почтением, прижимаясь к земле и обнажая зубы в покорном оскале. Мальчик в желтой кепке, который только что командовал охотой, теперь смотрел на семилетнюю девочку снизу вверх, в его глазах читалось и признание силы, и скрытая зависть. Алиса стояла в нескольких метрах, скрестив руки на груди. Рядом с ней, как молчаливая и изящная тень, замер продавец мороженого, продолжая задумчиво перекатывать серебряную ложку в пальцах.

Марина, задыхаясь и всхлипывая, попыталась прикрыть разорванное платье, из-под которого сочилась кровь. Она смотрела на дочь с последней, отчаянной надеждой, что этот жест защиты был проявлением остатков любви. Но, взглянув в черные провалы глаз Алисы, Марина поняла: это не была защита матери. Это была защита собственности. Алиса не спасала её из жалости; она просто не позволяла другим «сожрать» её деликатес до того, как она сама решит, когда начать трапезу.

— Она моя, — холодно произнесла Алиса, подходя к матери и глядя на неё свысока. — И если кто-то из вас посмеет коснуться её без моего позволения, я вырву ваши языки и заставлю вас их съесть.

Стая детей, еще мгновение назад напоминавшая свирепых зверей, синхронно отступила, испуганно прижимаясь к земле. Мальчик в желтой кепке тихо зарычал, но, поймав на себе ледяной взгляд Алисы, покорно склонил голову. В этом жесте не было человеческого уважения — только иерархия хищников, где право на добычу определялось силой и жестокостью. Продавец мороженого едва заметно улыбнулся, и этот жест был похож на движение лезвия бритвы. Он оценил, как быстро его маленькая ученица освоила искусство доминирования.

Марина, лежащая на раскаленном гравии, почувствовала, как по телу разливается холод. Она попыталась что-то сказать, позвать дочь, но из горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Алиса медленно подошла к ней, ее маленькие туфельки оставили четкие кровавые отпечатки на светлом камне. Девочка опустилась на колени рядом с матерью, но в этом движении не было ни капли нежности. Она протянула руку и осторожно, почти любовно, провела пальцем по глубокой царапине на плече Марины, собирая каплю крови.

— Видишь, мамочка, — прошептала Алиса, слизывая кровь с пальца с таким выражением лица, будто пробовала редкое вино. — Ты теперь пахнешь совсем иначе. Ты пахнешь страхом и бессилием. Это так возбуждает.