Марина зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ своей дочери до этого дня: девочку, которая боялась темноты и плакала над сломанным крылом бабочки. Но этот образ казался теперь чужим, выдуманным, словно принадлежавшим другой женщине в другом мире. Реальность же заключалась в том, что перед ней сидел монстр в платье с кружевами, который наслаждался её агонией.

Продавец мороженого, наблюдая за этой сценой, вдруг издал короткий, сухой смешок и сделал шаг вперед. Его белые туфли оставались безупречно чистыми, несмотря на то, что он шел по ковру из тел и крови. Он остановился за спиной Алисы, положив одну руку ей на плечо, а другой изящно указав в сторону выхода из парка, где за высокими коваными воротами начинался город.

— Пора, моя дорогая. Мы не можем задерживаться здесь, когда солнце уходит. В тени города аппетит будет только расти, а нас ждет столько новых... клиентов.

Алиса неохотно подняла взгляд от матери, словно разрываясь между желанием продолжить свою пытку и любопытством к новым жертвам. Она медленно поднялась, поправляя окровавленный бант на волосах. В этом жесте была пугающая обыденность, будто она всего лишь закончила играть в куклы и собиралась домой ужинать. Она еще раз посмотрела на Марину, и в её черных глазах мелькнуло нечто похожее на раздумье.

— Оставь её здесь, — распорядился продавец, его голос теперь звучал как шелест тысячи сухих листьев. — Пусть она посмотрит, как город засыпает в крови. Это будет лучшим гарниром к тому моменту, когда ты решишь вернуться за ней.

Алиса не ответила, но в её взгляде промелькнуло согласие. Она поднялась с колен, и её движения снова обрели ту пугающую, текучую грацию, которая была ей чужда всего несколько часов назад. Девочка в последний раз посмотрела на Марину — не как на мать, а как на забавную, медленно угасающую игрушку, которую можно оставить в коробке до следующего раза. Затем, не сказав ни слова, она развернулась и последовала за продавцом, чья белая фигура стремительно растворялась в сгущающихся сумерках парка.

Марина осталась лежать на гравии, чувствуя, как сознание начинает медленно ускользать. Она была уверена, что стая детей, оставленная в ожидании, сейчас набросится на неё, но к своему удивлению обнаружила, что они не двигаются. Мальчик в желтой кепке и остальные дети замерли, словно статуи, глядя ей вслед. Они не смели напасть, пока не получили сигнала от своего нового, маленького лидера. В этом затишье было что-то более жуткое, чем в самом крике: абсолютная, дисциплинированная жестокость, управляемая волей семилетнего ребенка.