Вместо того чтобы обрушить стаю на толпу, Алиса замерла, наслаждаясь моментом. Она видела, как в глазах людей вспыхивает короткое замыкание: мозг отказывался сопоставить образ маленького ребенка в испачканном платье с той ледяной пустотой, что исходила от неё. Отец мальчика, пытавшегося спрятаться, сделал один неосторожный шаг вперед, инстинктивно желая заслонить сына. В этом жесте было столько благородства и самопожертвования, что Алиса почувствовала почти физическое отвращение.

— Как трогательно, — протянула она, и в её голосе послышался металлический скрежет. — Ты готов умереть за него? Или ты просто хочешь, чтобы тебя запомнили героем?

Она метнулась к мужчине с невероятной скоростью. Прежде чем он успел осознать движение, Алиса вцепилась ему в голень, сжимаясь как стальной капкан. Раздался резкий, сухой хруст — кость не выдержала давления маленьких, но неестественно сильных пальцев. Мужчина рухнул на колени, и его крик, первый и самый громкий, разорвал сакральную тишину собора, превращая молитвы в хаотичный шум паники.

Продавец мороженого медленно вплыл в неф, его белая форма контрастировала с мраком храма. Он остановился у одной из колонн, с интересом наблюдая, как Алиса начинает «дирижировать» ужасом.

— Обрати внимание на ритм, Алиса, — тихо заметил демон. — Когда один падает, остальные начинают надеяться, что они — следующие в очереди на спасение. Эта надежда — самая вкусная приправа.

Алиса не спешила добивать мужчину. Она оставила его стонать на мраморном полу, позволяя его агонии стать фоновым шумом для остальных. Она медленно поднялась, глядя на мальчика, который всё еще сжимал край отцовского пиджака. Ребенок смотрел на неё с немым вопросом, и в этом взгляде была такая чистота, что Алиса почувствовала почти физический зуд в кончиках пальцев. Ей хотелось не просто убить его, а методично уничтожить саму идею этой чистоты.

— Посмотри на него, учитель, — прошептала она, не оборачиваясь к Продавцу. — Он всё еще ждет, что я проявлю жалость, потому что я тоже девочка.

Продавец мороженого тихонько рассмеялся, и этот звук, похожий на шелест сухой чешуи, заставил нескольких прихожан вздрогнуть.

— Жалость — это всего лишь недоеденный кусочек человечности, Алиса. Выплюни его. Посмотри, как эта маленькая искра надежды делает их кровь искристой. Сейчас они верят, что если кто-то из них проявит достаточно смирения, ты их пощадишь. Это превращает их в самых послушных овец перед забоем.

Алиса медленно пошла по рядам скамей, задевая пальцами плечи дрожащих людей. Она чувствовала их жар, их потную, липкую кожу, их бешено бьющиеся сердца. Она выбрала женщину, которая прижимала к груди маленькое распятие, и с неожиданной нежностью погладила её по щеке. Женщина замерла, приняв это за знак милосердия, и на мгновение её лицо расслабилось. В этот краткий миг Алиса с силой вогнала свои маленькие ногти в её глазницу, заставляя женщину закричать так, что эхо ударило по сводам собора, словно физический молот.