— Ты ведь хочешь уйти отсюда, правда? — прошептала Алиса, и её голос теперь звучал почти как у настоящей подруги, предлагающей тайну. — Ты хочешь выйти на улицу, увидеть солнце, убежать так далеко, чтобы больше никогда не слышать этого запаха.

Мальчик сглотнул, его кадык дернулся. Он посмотрел на неё — маленькую девочку в испачканном розовом платье, которая только что вырвала жизнь из его мира. В его сознании, затуманенном шоком, вспыхнула искра: если она может быть такой милосердной, значит, есть шанс. Это была ловушка, расставленная с хирургической точностью, и он, ослепленный жаждой выживания, шагнул в неё.

— Что... что мне сделать? — едва слышно спросил он.

Алиса тихонько рассмеялась, и этот звук в пустом соборе прозвучал как шелест сухой чешуи по камню. Она медленно поднялась и обвела взглядом оставшихся людей. Они всё еще жались друг к другу, представляя собой одну большую, дрожащую массу из плоти и отчаяния. Некоторые из них начали смотреть на мальчика с внезапно вспыхнувшей надеждой, полагая, что он — их единственный шанс на спасение, их единственный посредник перед лицом маленького дьявола.

— Всё очень просто, — Алиса заговорила мягко, почти нараспев. — Ты выберешь одного человека из этой толпы. Того, кто тебе меньше всего нужен. Того, кто «мешает» тебе уйти. Ты укажешь на него пальцем, и я обещаю: ты выйдешь за эти двери прямо сейчас. Я не трону тебя, пока ты не окажешься на площади.

Мальчик замер. Он посмотрел на людей. Там была молодая женщина, которая несколько минут назад пыталась прикрыть его собой; был старик с трясущимися руками, который что-то шептал, глядя в потолок. В этот момент в сознании ребенка произошло страшное превращение: люди перестали быть личностями. Они стали препятствиями. Он почувствовал, как в груди закипает холодная, расчетливая злоба. Чтобы он мог дышать свежим воздухом, кто-то другой должен был перестать дышать навсегда.

— Я... — мальчик запнулся, но затем его взгляд зацепился за женщину, которая всё еще сжимала в руках обрывок молитвенника. Она смотрела на него с бесконечной жалостью, и эта жалость сейчас показалась ему невыносимо оскорбительной. — Она! Эта женщина!

Женщина вздрогнула, её рука с обрывком молитвенника бессильно опустилась. Она не кричала, не умоляла о пощаде — она просто смотрела на мальчика с немым, раздавленным недоумением. Та самая жалость, что ещё минуту назад была её единственным щитом, теперь стала мишенью. Алиса почувствовала, как воздух в соборе наэлектризовался: предательство ребёнка было настолько чистым и стремительным, что оно почти ослепляло.